Небо над бездной

— Хорошо, Михаил Владимирович, как скажете, — Бокий кивнул, глаза его сощурились, он улыбался под марлевой маской, — товарищи, пожалуйста, покиньте операционную, не волнуйтесь, всю информацию о ходе операции вы получите. Будет работать фонограф.

— Позвольте, я не понимаю! По какому праву вы тут распоряжаетесь? — Тюльпанов явно терял самообладание, голос его взлетел до визга. — Я должен присутствовать и буду присутствовать! На кой черт мне ваш фонограф? Наверняка сломается в самый важный момент или запишется только треск и шипение.

— Обижаете, — Бокий покачал головой, — всю нашу техническую часть обижаете, и прежде всего Славу Линицкого. Это тем более неприятно и только подтверждает, что вам следует выйти. Машинка — его оригинальная разработка, по надежности и качеству превосходит фонографы Эдисона и рекордеры Берлинера. Если бы не секретность, мы бы оформили патент, за это изобретение можно получить огромные деньги в иностранной валюте.

— Хватит заговаривать мне зубы. Я должен видеть своими глазами, слышать своими ушами! Я никуда не уйду!

— Пока вы не покинете помещение, мы все равно не начнем, — хладнокровно заявил Валя и, склонившись к уху профессора, прошептал: — Как же он Кобе станет докладывать, если его выгнали? Но ничего, еще немного поднажмем, и выкатятся все, как миленькие.

— Если они останутся здесь, я точно умру, не выдержу, — простонал больной и опять стал молиться по польски.

— Товарищи, где ваша партийная дисциплина? — вкрадчиво спросил Валя. — Вы понимаете, что из-за вас может сорваться важнейший эксперимент? С каждой минутой шансы больного убывают. Мы теряем время. Я не начну, пока вы не удалитесь.

Тюльпанов, чекист Гришка и еще трое с возмущенным ропотом вышли.

— Мне можно остаться? — спросил Бокий, когда дверь за ними закрылась.

— Разумеется, Глеб Иванович, вам можно.

— Валя, ты сказал — эксперимент. Что это значит? — испуганно прошептал больной.

— Ничего не значит, Слава, это я так сказал, чтобы они вышли. Теперь все хорошо. Михаил Владимирович тебя прооперирует, ты не почувствуешь никакой боли, будешь спать. Проснешься здоровым.

— Я не усну, нет! Я боюсь! Матка Боска, я не хочу умирать!

— Ты не умрешь, ты заснешь, глубоко, спокойно. Я знаю, как тебе больно, кинжал в животе. Я чувствую его, вот сейчас я взялся за рукоять. Медленно, осторожно вытаскиваю.

Валя сделал жест над животом больного, словно вытягивал что-то, и потом встряхнул руками. Линицкий коротко, страшно крикнул, на лбу выступил пот, дыхание стало частым, громким.

— Все, Слава. Кинжала нет. Боль ушла вместе с ним. — Валя задышал так же, как больной, и постепенно стал замедлять дыхание, подстраивая свою речь под этот ритм.