Небо над бездной

Хотя бы одну надо вытащить, — Ленин принялся наматывать на палец уголок шали, — ну и спинномозговую жидкость пусть заодно возьмут, чтобы раз и навсегда пресечь эти мерзкие шепотки о сифилисе.

Профессору захотелось курить. Пачка папирос и спички лежали в кармане, но вождь не терпел табачного дыма.

— Владимир Ильич, я оставлю вас на пять минут, покурю в столовой, — сказал он, поднимаясь.

— Ладно уж, дымите тут, форточку откройте, — разрешил Ленин, — и не молчите, не смейте молчать!

— Владимир Ильич, разве я молчу? — профессор огляделся, ища глазами пепельницу. — Я только и делаю, что разговариваю с вами.

Ленин скинул шаль, слез с кровати, подал профессору блюдечко вместо пепельницы и тяжело, вразвалку, зашагал по комнате. Привычного жилета на нем не было, только сорочка, но все равно он согнул руки, скрючил большие пальцы у подмышек. Лицо его покраснело, дыхание стало частым и громким. Хождение, сопение продолжалось минуты три. На профессора он не смотрел, словно забыл о нем.

Михаил Владимирович спокойно ждал, курил, прихлебывал остывший чай, листал берлинское издание «Руководства по психиатрии» Блюйера. Книга лежала на столе вместе со стопками бумаг и свежими номерами газет.

— Каждый революционер, достигши пятидесяти лет, должен быть готовым выйти за флаг! — внезапно выкрикнул вождь, остановился напротив профессора, взглянул на него и тихо, сипло добавил: — Ничего, ничего, если резать возьметесь вы, все обойдется. Пункцию тоже вы сделаете.

Лицо его смягчилось, странно преобразилось. Взгляд стал детским, беспомощным. Никогда еще профессор не видел вождя таким. Казалось, чудовище Ленин заснуло или исчезло, оставило в покое измученного больного Ульянова.

«Что если именно сейчас попросить? Другой шанс может и не представиться», — внезапно подумал Михаил Владимирович, и сердце его больно стукнуло, подкатило к горлу.

— Владимир Ильич, отпустите меня, — произнес он еле слышно, и тут же ему захотелось проглотить назад эту короткую фразу.

— Не сметь! — выкрикнул Ленин. — Никогда не смейте даже думать об этом! Кто будет меня лечить? Семашко? Кто будет резать? Тюльпанов? Да, он зарежет за милую душу! Все, молчите, я не слышал, что вы сейчас сказали! Не слышал!"

"Вождь слишком сильно стукнул кулаком по столу, слишком энергично замотал головой. Лицо налилось кровью, исказилось. Михаил Владимирович успел подхватить его под мышки. Судороги были такими мощными, что профессор сам едва удержался на ногах, пока тащил вождя к кровати.

Припадок удалось купировать довольно скоро. Профессор ни о чем уже не думал, действовал механически и, когда судороги закончились, тяжело опустился в кресло у кровати, стал считать пульс вождя.

Пульс частил, но был хорошего наполнения.