Гражданин начальник

Вот мой телефон, – подвернувшейся ручкой на клочке газеты он написал несколько цифр. – Прибудешь на место, заскучаешь – дай знать. Телефон домашний. На службу не звони. Все поняла?

– Да, я сообразительная, хотя с виду этого и не скажешь.

Пафнутьев поднялся, еще раз осмотрел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего. В прихожей оглянулся.

– Хорошая ты девушка, Вика... Мужа бы тебе раздобыть...

– Бери меня, я вся твоя!

– Я подумаю, конечно... Но ты ведь сообразительная и сама понимаешь... У меня несколько другие вкусы, – Пафнутьев посмотрел на ее малиновое трико, прическу.

– А я изменюсь! Не веришь?

– Почему... Ты можешь. Тогда и поговорим. Через месяц. Пока, Вика, – он легонько тронул ее за локоть.

– Пока, папаша! Простите... Павел Николаевич!

– Ого! Меняешься прямо на ходу! До скорой встречи, Вика!

Пафнутьев вышел, закрыл за собой дверь и, лишь услышав щелчок замка, направился к лифту.

Большой самолет тяжело накренился на одно крыло, и опасливо охнувшие пассажиры увидели прямо перед собой в боковых окошечках землю, кромку леса, прямую дорогу с бегущими машинами, а пассажиры с другой стороны с не меньшим страхом смотрели в небо, пустое и безжизненное. «ИЛ» уверенно и грузно шел на посадку. Свободная, прожженная солнцем бетонка расстилалась перед ним до самого горизонта.

Загорелый пассажир в белой рубашке с подкатанными рукавами приник к окошку, рассматривая пригородные строения. Лицо его было нестарым, довольно добродушным, но, казалось, на нем многовато кожи, как на морде у крупной породистой собаки. Да, Голдобов возвращался из отпуска. Два часа назад он покинул сочинское побережье, с сожалением последний раз взглянув из самолета на сероватую от зноя полоску пляжа, усыпанную точечками тел. Он чувствовал себя готовым к поступкам и решениям.

Самолет выровнялся, за бортом мелькнула выжженная и порыжевшая трава, запыленные аэродромные фонари, колеса коснулись бетонки, самолет тряхнуло, и по салону, напоминающему зрительный зал средних размеров, пробежал вздох облегчения. Голдобов улыбнулся, показав крупные, чуть редковатые зубы.

Пассажиры засуетились, не в силах совладать с собой, начали расхватывать вещи, стремясь побыстрее покинуть помещение, где два часа томились, маялись и надеялись выжить. Выжили. Голдобов закрыл глаза и откинулся в кресле. Пусть торопятся, ругаются, оттаптывают друг другу ноги. Все равно дома он будет первым. Его ждут, его встречают, у него все в порядке.

Голдобов разрешил себе подняться из кресла, когда в самолете почти никого не осталось. Набросив пиджак на руку, в другую взяв небольшой кожаный чемоданчик с наборным замочком, свободно прошел по мягкой ковровой дорожке, спустился по ступенькам на первый этаж – он умел ценить эти мимолетные удовольствия.