На волнах оригами

– Слушай, – подняла я на нее тяжелый взгляд, – езжай, а?

– Никакой благодарности! – объявила Нинка, щелкнула меня по носу и скрылась в салоне автомобиля, успев ненароком показать средний палец Антону, делая вид, что поправляет несуществующие очки.

– Как ты с ней общаешься? – спросил задумчиво он, положив мне руку на плечо.

– Ты плохо знаешь ее, – вздохнула я, прижавшись к Антону. – Она лишь кажется такой… М-м-м, противной и эгоистичной, привыкшей, чтобы все было так, как хочет она. Да, Нина совершает ошибки, но в душе она хороший человек. Где-то глубоко в душе, – уточнила я и добавила:

– Дружба – это всегда компромисс.

– А любовь? – спросил Антон.

– А любовь не имеет условий. Она просто есть, – уверенно произнесла я. И, кажется, Антону понравился мой ответ.

Мы отправились гулять по ярко освещенным глянцевым улицам, переплетя пальцы. Теперь я уже не замечала улиц, домов, людей, а, как завороженная, видела, слышала и чувствовала только Антона. Мы шли сквозь толпу, разговаривая и целуясь, не замечая усилившегося ветра и чуть накрапывающего изредка дождя. Через часа два мы оказались на кажущемся пустынным Тверском бульваре, и я, как девчонка, смеясь, шагала по бордюру, а Антон держал меня за кончики пальцев.

Мы не чувствовали холода – чувство любви все перебило.

В какой-то момент мы оказались на лавочке, и нас так тянуло друг ко другу, что сопротивляться было преступлением против чувств.

– Ты меня с ума сводишь, – прошептал Антон, запуская пальцы в мои волосы.

– Взаимно, – тихо сказала я и положила голову ему на грудь. Сейчас, рядом с ним, я чувствовала себя цельной. Как будто бы вернула то, что потеряла однажды, и эта цельность делала меня счастливой.

Когда все же дождь хлынул, Антон, не растерявшись, завел меня в одно из кафе поблизости, название которого я даже не запомнила. Мы сидели в углу затемненного заведения, в котором играла приятная живая музыка, пили крепкий ароматный глинтвейн и вновь целовались, целовались, целовались…"

"Пару раз мы были где-то на грани приличия, и губы горели, и ладони – от прикосновений, и внутри разгоралось нежное пламя, пока еще едва заметное, голубоватое, и в этом пламени отражались звезды.

Настоящее романтическое безумие.

Дыхание становилось тяжелее, объятия – откровеннее, а ощущения – острее. Но все это мне безумно нравилось, и чуть ниже солнечного сплетения зарождалось белое солнце – его лучи скользили по телу и четко били по нервным окончаниям, метко стреляли по самым чувствительным точкам.

В какой-то момент, когда я откинула голову назад, разрешая целовать себя в шею, Антон вдруг остановился, нехотя убрав руки, и даже отодвинулся слегка.