На волнах оригами

 – Он даже сам себя остановить не в силах.

– Я, по-твоему, танк?!

– Танк в юбке. Очень милый танк, – улыбнулась я ей.

– Мне не снится? Я, правда, била Кеззи? А мы эротично смотрелись, когда я на нем сидела? – с любопытством спросила Ниночка.

– Ну, так, – уклончиво отвечала я. – Отчасти.

– Почему ты нас не сфотографировала?!

От Нинки никогда не знаешь, чего ждать.

– Потому, – отрезала я. – Что ты несешь, Журавль?! Ты едва не покалечила звезду! Кстати, а другая звезда-то в порядке? – вспомнила я про Гектора. – Что у вас там вообще было-то?

Нинка мигом помрачнела.

– Оказывается, я умею ошибаться, – выдала она.

– Да ты что! – сделала я вид, что безумно удивилась. – Вот это да! Невероятно.

– Не смешно, Радова, – нахмурилась Журавль. – Я все больше убеждаюсь, что единственное в мире совершенство – это я.

Рассказ ее был недолгим, но эмоциональным.

* * *До ресторана Ниночка и Гектор доехали в одной машине – шикарном «Мерседесе», сидя на заднем сиденье. Волнующаяся рядом с мужчиной мечты Ниночка тотчас приняла соблазнительную, по ее мнению, позу, сев так, что платье открыло ее длинные стройные ноги до той самой грани, которую называют «приличие». Чувствовала она себя на все сто – уверенной в себе королевой, зная, что сейчас все в ней идеально: и макияж, и прическа, и маникюр. Только вот на Гектора, казалось, это не произвело должного впечатления. Они перебросились парой ничего не значащих слов, а затем музыкант откинулся на спинку кожаного сиденья, вставив в уши наушники – судя по звукам, в его плеере играл разъяренный скандинавский метал, сопровождаемый грозным вокалом. Глаза Гектор тоже закрыл, и это дало Ниночке возможность наблюдать за музыкантом, не боясь быть застуканной.

Гектор производил впечатление человека властного, впадающего в крайности – в жизни казался флегматиком, на сцене – ярым холериком. К тому же в гриме Гектор выглядел более задорно, зловеще, как человек с душой демона, на заретушированных фото – более красивым, изящным, плавным, а в жизни – немного иначе.

Может быть, его нельзя было назвать красивым, но его внешность все же отличалась своеобразной холодной мрачной яркостью, и дело было не только в длинных черных волосах, широком развороте плеч и низком негромком голосе. Наверное, дело было в его взгляде – тяжелом, равнодушном, пронзающем насквозь; мимике – почти неподвижной, отчего лицо его казалось вырезанным из камня; опущенных уголках тонких бескровных губ. К тому же лицо его казалось несколько асимметрично – одна бровь выше другой, и нос несколько искривлен. И вены на руках были видны отчетливо – выпирали из-под бледной тонкой кожи, а ладони нельзя было назвать аристократическими – хоть пальцы и были длинными, зато кожа на них была грубая от игры на гитаре.