Попаданец на гражданской. Гексалогия (СИ)

 — Не только рассказываете, но и показываете!"

"Фомин задумался: «Хитрая, падла! Ну что ж, ты хочешь сам посмотреть? Посмотришь!»

— Я согласен!

Глава третья

— Лежать здесь тихо, матросня. Кто шелохнется, сразу пристрелю!

Голос Путта был деловит и нес нешуточную угрозу. Пламя одинокой свечи освещало знакомую пещеру, почти полностью забитую камнями. Матросы сбились в пустом углу и угрюмо зыркали глазами по сторонам.

Это было единственное, что им оставалось делать, ибо рты надежно забиты кляпами, руки крепко стянуты за спиной. Только ноги свободны — тащить этих откормленных боровов до пещеры Путт с Фоминым не стали бы даже за все тайны вселенной, включая собственный расстрел.

А так все просто — опустили в штольню по двое связанных на бадью, а дальше топайте своими ножками. Последним был спущен Мойзес, связанный еще крепче, тоже с кляпом в пасти. Для матросов это средство задействовали для недопущения сговора, то Мойзесу тряпку забили чуть ли не в горло, дабы он заклинаний каких-нибудь не творил. Вдруг, не приведи Господь…

Дотопали до пещеры быстро, поторапливая тычками матросов и волоча хромающего чекиста. Шмайсер пинками усадил моряков на каменный пол, а чекиста выволок обратно, к входу в пещеру. Там привязал к рукам камень побольше и спутал ноги, как стреноживают лошадей. Сплюнул и вернулся обратно. Теперь наступила очередь подельников, которым, понятное дело, ничего не объясняли. Да и зачем — они сами вынесли себе приговор своими злодеяниями «во благо революции». Следом за матросами в пещеру отправился со всем содержимым портфель Мойзеса.

Путт выхватил острый клинок из ножен — трое матросов смотрели на капитана бесстрашно, даже с вызовом. Дать им волю — рвали бы тельняшки на груди, сыпали ругательства и спели хором «Интернационал». А вот четвертый из компании, Трифонов, дрожал так, что за малостью в штаны не напустил. Догадывался своим гнилым нутром, что предстоит нечто ужасное, причем убивать явно их не станут. Он замычал, завращал глазами.

— Путт, вытащи кляп, он, похоже, исповедаться решил?

— Не надо убивать меня, ваше высокоблагородие, век за вас молиться буду! — он смотрел на Фомина преданным собачьим взглядом, был бы хвост — все ноги бы поотбивал.

— А соточку тебе не налить на посошок, морячок? — с издевкой спросил Фомин. — Хотя какой ты моряк, в Кронштадте или Петербурге примазался к флотской братве да форму одел. Сколько ходок?

— Две, господин начальник, за кражи! Лабаз прошерстили, да с церквы иконки вынесли, барахлишко там разное! — быстро ответил Трифонов. — Три года отсидел, чтоб на войну не ходить. По революции выпустили…

— Птенец Керенского, — ухмыльнулся Фомин, — знакомо. Такие массами в матросики записывались.