Попаданец на гражданской. Гексалогия (СИ)

Шмайсер до сих пор малость не в себе от этой штольни, и удерживать его бесполезно. Только я бушлатики все с собой возьму, а то на голой земле предстоит спать, а мне моя задница, — он и впрямь похлопал по пятой точке, — дорога. А так мы с ним по очереди ночку в тепле проведем.

— По рукам, герр гауптман. А теперь давайте пищу вкушать, да на ночь располагаться надо."

"Фомин встал, перекрестился и стал читать «Отче наш». Попович ему вторил, а вот Путт молчал, но под конец молитвы осенил себя крестом. И это не было наигранностью — за два года «локотской мясорубки» и Путт, и Шмайсер постоянно посещали церковь, а последний стал часто ходить на исповедь. Жалко было только батюшку Алексия — тот после первой такой исповеди осунулся, а на его лице перестала появляться улыбка.

На войне люди часто прибегают к религии, ибо не в силах человеческому разуму и психике в кровавом безумии устоять. Ломались даже коммунисты, тайком нося крест на груди и уповая на помощь Всевышнего.

И не редкостью были такие письма с фронта — «Мама, я вступил в партию, помолись за меня». Эти письма писали люди, отстаивавшие свое отечество от врага, а что же тогда сказать о тех, кто сомневался в своей правоте, в своем выборе, или преступил клятву. И тем более о тех, кто утолял свою злобу, кто полностью погряз в кровавом безумии…

Гречневая каша Поповичу удалась как никогда, а с единственной оставшейся банкой консервированных сосисок она пошла просто на «ура».

Ели молча, обжигаясь и дуя на ложки. Затем неторопливо пили чай, медленно курили и молчали. Да и говорить-то по большому счету было незачем, и так все, что было нужно, уже обсудили и приняли решение.

Потом Путт поднялся, кивнул и, забрав бушлаты, легко выпрыгнул в окно. Тем же путем отправился и Попович, прихватив завернутый в полотенце котелок с горячей кашей, жестяную кружку и чайник для Шмайсера, который вызвался быть несменяемым часовым. А потому Попович просто таскал ему пищу, подменяя на полчаса времени. Но сейчас он вернулся быстро, ведь его заменил там в этот раз Путт.

— Ложись спать, Лешка, на тебе лица нет от усталости. Нелегкое у нас было времечко, — Фомин указал на сено с накрытым поверху бушлатом. — Будить до утра не буду, а потому выспишься.

— А ты как, Федотыч? Тяжело всю ночь бдить.

— Я весь день проспал без задних ног, выдрыхся хорошо, так что совсем спать не хочу. Ты ложись, не беспокойся, не просплю чекистов. Ты бы знал, как я хочу с ними свидания! Ты-то тоже хочешь им кровя пустить, а? Казак ты лихой, орел степной? Чего молчишь?

— А чего говорить? — согласился с ним Попович. — Сам все знаешь! Да! Я казак! А отец мой священником станичным служил. Так они его, в надругательство и хулу великую, с кобылой в церкви силком повенчали, связанного, и рот заткнули.