Попаданец на гражданской. Гексалогия (СИ)

Иржи смотрел, как жена скинула одеяние и в длинной ночной рубашке присела к нему на топчан.

Девичьи пальчики проворно расплетали длинную толстую и тяжелую косу, и сердце солдата стало разрываться от умиления. Он только шептал про себя: «Это моя жена, моя награда за все страдания, за все эти годы».

…Настена глотала текущие по щекам слезы, на душе было горестно и страшно. Этот парень, изуродованный ее соотечественниками, сейчас станет ее мужем. Она будет уважать его, а может, и полюбит. Бабушка недаром говорила, что стерпится — слюбится. Он станет ее мужчиной, первым мужчиной. И она сделает все, чтобы он забыл об ужасах в этой стране, из которой она сама давно готова бежать куда угодно, лишь бы далеко. И рожать детей, пестовать их, растить. Их общих детей…

И отринуть, забыть как кошмарный сон, те пьяные похотливые рожи, тот вонючий козлиный запах отроду не мытых тел, то тупое безжалостное самодовольство похотливых самцов. Когда ее с сестрой, с другими гимназистками, «социализировали» во благо революции и две недели насиловали, рыгая на юные тела. Революция же ведь дело общее, а потому и бабы должны быть общие — так им вещал комиссар, и первым терзал девушек, почти девчушек. Они погибли бы, если бы чехи опоздали. Но «братушки» пришли вовремя и подняли на свои граненые штыки всю эту сволочь, хамов, возомнивших себя вершителями судеб.

Вацлав Глинка подобрал их с сестрой, истерзанных и полубезумных. Устроил сестрами милосердия, долго и бережно ухаживал за Ольгой и только через полгода сделал ей предложение, презрев те гнусности, что были в прошлом. Так и сказал ей — ты-то в чем виновата?! Это они — сволочи!"

"А у Иржи глаза ребенка, и даже если он когда-либо узнает, что с ней сотворили, то поймет, не осудит. И хотя она женщина, но он-то для нее первый, и она для него станет всем…

— Любый мой, милый. — Девушка отчаянно бросилась в объятия солдата. — У нас будет все хорошо, все. У нас будут дети. Уедем отсюда, и все забудется. Милый мой, любимый!

…Иржи лежал на топчане, бережно прижимая к себе рукой жену. Любимую жену, что тихо спала на его плече, чмокая пухлыми девичьими губами. А память услужливо показывала ее прокушенную губу, и он снова слышал Настин тяжкий стон, искаженное от сладостной боли лицо. Капрал чувствовал, что он у нее первый, но было еще какое-то смутное подозрение — не такой он и дурак, чтобы девственницу от женщины не отличить.

И тут его пробил холодный пот, за секунду он покрылся мурашками — капрал вспомнил тот забытый русский городок, в который ворвались чехи полтора года тому назад, летом восемнадцатого. И страшные картины предстали перед ними — большевики обобществили всех женщин и девушек, и несколько недель в городе творилась настоящая оргия.