Попаданец на гражданской. Гексалогия (СИ)

Многие склонялись к мнению, что Семенов будет грозой всех левых и церемониться с Политцентром, который иркутские острословы уже переименовали в «Центропуп», не будет — враз всем укорот сделает.Другие обыватели, среди которых преобладали господа семитской наружности, были подавлены и потому настроены категорически против прибытия в Иркутск войск атамана. Они даже распространяли слух, весьма похожий на правду, — чехи обещали Политцентру, что не пропустят семеновцев по железной дороге, а автомобилями из Лиственничного их много не привезут — и авто маловато, и в бензине крайняя нужда.Впрочем, обе крайности сливались в одну плоскость — правительство в любом случае уйдет в отставку, ибо достало всех до печенок своей беспомощностью. Все несчастья последних месяцев на нем лежат — голод в городах, беспорядок, разгул партизанщины, и главное — Омская катастрофа, отступление армии и беспорядочная эвакуация. И правительство должно ответить за это безобразие — вот главное, что объединяло большинство, если не всех…Сычев торопился и, волнуясь, перестал замечать холод. Машина проезжала мимо добротных казачьих усадьб, мимо красивой казачьей часовенки, построенной в память об убиенном императоре Александре Николаевиче, в которого злодеи-террористы из «Народной воли» метнули бомбу на Екатерининском канале 1 марта 1881 года. Много в Иркутске живет казаков, занимают три улицы, которые именуют «казачьими». Ефим Георгиевич ехал сейчас к атаману Иркутского казачьего войска генерал-майору Прокопию Петровичу Оглоблину, но разговор между ними предстоял напряженный…"

"Михалево

— Костик! Арчегов!!! — звонкий женский крик полностью перекрыл царящие на станции голоса, лязг металла, лошадиное ржанье.

Ермаков машинально обернулся, за последние дни он уже сжился со своей новой фамилией, а к имени и привыкать не надобно. От чешского вагона, из пестрой толпы собравшихся женщин, к нему кинулась молодая девушка, выкрикнув его имя еще раз.

У Константина похолодело в груди — он узнал ее, узнал по той фотографии в арчеговском бумажнике, пусть и ставшую немного взрослее. А за ней с плачем маленькими ножками затопал малыш, на которого напялили уйму теплых одежек, в результате чего он стал похожим на колобка. Почему-то Костя сразу решил, что это мальчик, ведь точно так же бегал его карапуз, когда сам Костя только начал носить на плечах курсантские погоны.

Детский плач буквально пригвоздил на бегу молодую маму, она в замешательстве остановилась, то ли бежать к Арчегову, то ли вернуться к ребенку. А малыш тем временем зацепился ножкой за рельс и спикировал на шпалы. Падение было болезненным, и он уже разразился настоящим ревом.

Вот этого Ермаков стерпеть не мог, он не выносил детского плача.