(без) Право на ошибку

Я сам не знал, зачем давно еще покупал эту огромную во всех смыслах хрень, раз в месяц делающую информационный слепок со всех основных компьютеров компании. И почему никому об этом не рассказывал.

Пригодилась."

"Еще пришлось поездить по различным фирмам. Ненавязчиво поговорить за чашкой кофе с некоторыми директорами. Я был довольно заметным игроком на рынке, потому мне не отказывали. И хоть не всегда были готовы полностью выложить всю подноготную, но кое в чем навстречу шли.

Особенно, когда выясняли, что топить их я не собираюсь.

О нет, у меня была другая цель. В которую я вцепился бульдожьей хваткой. И когда осознал до конца, что раскопал, сжал челюсти еще сильнее. Для того, чтобы переломать на хрен собственные зубы и остаться с крошевом во рту, как того и заслуживал.

Я мог только догадываться, зачем Горильский все это делал. И когда он начал. Слишком тупой, чтобы заниматься собственной жизнью, слишком умный, чтобы попасться и слишком завистливый, чтобы принять серебряную медаль.

ГЛАВА 15

Я лежу и боюсь даже моргать.

А то вдруг я моргну а этот сопящий комочек исчезнет?

Я смотрю на реснички, округлившиеся щечки и скривленные в недовольстве губы.

Рада Дмитриевна Серенина — да, Дима согласился дать свое отчество, а фамилия у меня и не менялась — лежала возле меня, на кровати, и спала.

Она много спала. Постоянно даже. Настолько постоянно, что я терроризировала частного педиатра на предмет нормальности происходящего. Ведь у нас диагнозы. У нас патологии. Мы из детского дома и наркоманской утробы.

Я быстро научилась говорить «мы» вместо я.

Инна Павловна останавливала мои истерики жестким голосом. Запрещала думать о плохом, давала направления на анализы и обследования, и наказывала перестать нервничать, а просто кормить и любить ребенка.

С остальным справимся.

Я кормила. Любила — насколько вообще умела.

И не могла насмотреться на эти округлившиеся щечки и крохотные кулачки, которые девочка — моя девочка — постоянно стискивала и корила бы себя, если бы я не состригала прозрачные ноготочки.

Первый раз было страшно до дрожи. Но потом я научилась. Как научусь еще многому. В том числе верить в то, что происходящее реально.

Она меня тоже боялась. Она не привыкла к объятиям, поцелуям, теплу человеческого тела рядом. Болезненно вздрагивала каждый раз, когда я ложилась рядом. Хмурилась, когда я ворковала что-то. Ни разу не улыбнулась — даже бессмысленной улыбкой младенца.

Мне казалось, что когда она все-таки это сделает, я устрою общегородской праздник.

Но пока город был где-то далеко.

Как и наше с Радой прошлое.