(без) Право на ошибку

Не его, но все, что он с нами сделал.

Но мне удалось перелезть за высоченный забор, который всю жизнь отделял меня от уютного мирка под названием «нормальная жизнь».

И раз в прошлом расплачивалась я, мне было приятно, что в настоящем именно он оказался слабым звеном. Тем, кто вдруг оказался выбит из привычной колеи и остался лежать на обочине.

Я ведь никогда не видела Мишу сомневающимся, неуверенным. Даже в тот жуткий день, когда он стоял в кабинете и смотрел на меня не мигающим взором, он не сомневался. А в эту ночь…

Он открылся мне полностью. И полностью погрузился в меня. И был не доволен тем, с какой легкостью я заставила его забыть свои принципы. Это же был Веринский — он не подбирает за другими. Не прощает тех, кто его предал."

"Ничего, подобрал, принял. Позволил впрыснуть яд ему под кожу.

Позволил сомнениям прокрасться в его душу.

У меня не было изначально задачи хоть как-то исправить впечатление о себе. Рассказать, наконец, правду — но аргументированно, спокойно. Но и без моих слов я видела, что он никак не может просчитать, что происходит И достаточно знала Веринского, чтобы осознать — он будет об этом думать. Думать обо мне. Вспоминать.

Травиться этими воспоминаниями.

И это доставляло мне удовольствие. Пусть он и не сможет испытать всего того, что испытала я — но несколько раскаленных иголок под ногти я ему загнала.

Он будет думать обо мне. Об этой ночи. Я знала. Как и то, что я буду думать о нем. Но не так, как раньше. Не со страхом, болью и бессмысленным гневом. Спокойно. Отстраненно. Беспристрастно.

Чужая жадность стала причиной гибели двух людей — меня и моего крохи. О котором я не подозревала — черт, я не была машиной у которой все работает, как отлаженный механизм, у меня и раньше были задержки — но которого успела полюбить мертвым.

Веринский был виноват не меньше.

Такое не прощают.

Вот только те, кто не прощает, продолжают медленно подыхать под гнетом собственных обид. А я хотела отпустить. И его, и его ублюдочного друга.

А главное — свою неспособность быть счастливой.

Хотела снова жить. Перестать бояться. Хотела, чтобы волки, выжравшие мое сердце, наконец насытились и свалили далеко и надолго. Навсегда. Хотела стать, наконец, той, кого больше нельзя растоптать так просто. Унизить. Пригрозить. Обидеть.

И у меня, похоже, это получилось. Потому что ночью, в гостинице, с Михаилом была не девочка Настя, влюбленная по самые уши. Готовая стать кем угодно ради него, даже Элизой. С ним была я сама, такая, какая есть, какой стала — взрослая женщина, уверенная в себе и своей власти.

И этой женщине понравилось играть с хищником. Ей понравилось мстить и оставлять за собой сожженные города. Чтобы потом больше в них не возвращаться.

Хуже было то, что этой женщине понравился Веринский.