(без) Право на ошибку

И имел ее всю ночь в разных позах, а потом натянул ей на палец кольцо и пьяно ржал, и снова трахал ее, требуя, чтобы она держала эти долбанные бриллианты перед моими глазами.

Я смутно помню следующие недели. Работал. Пахал как проклятый. Послал Горильского с ревизией самых отдаленных предприятий — лишь бы с моих глаз. Сделки, контракты.

Никакого былого удовольствия.

Цифры, снова сделки. Перерезание ленточки. Какие-то бабы.

Я заталкивал и заталкивал воспоминания внутрь. Давил их. Чтобы ни следа. Ни капли не просочилось. Не травило больше мою кровь. Не раздирало изнутри, как будто во мне поселилось что-то живое, сжиравшее плоть, пронзавшее тонкими играми мышцы, выступавшее кровью, потом и шипами на поверхности кожи.

Я и затолкал.

Думал — навсегда. Оказалось — до первой же нашей встречи. До первого же взгляда на нее. на ту, которой она стала.

До первого отравленного вдоха. До первого крышесносящего поцелуя.

Меня снова вывернуло костями наружу. Повело. Еще больше, чем тогда.

Я не смог ее забыть. И простить не смог — иначе бы не думал сейчас о ней. И Горильского не простил. Знал он или нет что значит для меня Настя, он не имел права прикасаться к моему.

Да, он спас меня от самой большой ошибки в моей жизни.

Так пусть расплачивается за это."

"Я даже не сразу понял, что делаю. А когда понял, спустя, наверное, год лишь пожал плечами и продолжил.

Он тоже на осознавал очень долго. А когда осознал было поздно.

Да, я сукин сын. Да, у меня есть слабости — точнее, были. Но я хитрый и мстительный сукин сын, который не умеет прощать. Особенно если из меня сделали идиота.

Сначала я просто не брал Горильского в новые проекты. Я мог делать сколько угодно предприятий — и не обязан был за них отчитываться. Потом потихоньку начал перекупать акции. Чтобы осталось лишь несколько акционеров, да и то самых тихих. На которых даже если Горильский повлиял бы, это не имело значение.

А потом и существующие дела начал делегировать.

И постоянно оставался настороже. Он ведь однажды совершил глупость, попытался присвоить то, что принадлежало мне. И мог захотеть повторить. Поэтому я тайно и явно проверял и перепроверял все, что он делал. И оступись он хоть раз — получил бы по заслугам.

Не оступался. Вякал, что мне незачем мстить ему, он ведь не сделал ничего такого. Я кивал и делал вид. что не понимаю, о чем речь. Не собирался облегчать ему участь.

В моей жизни было только двое людей, которых я не смог утопить в дерьме за то, что испытал из-за них. Моя мать и Настя. С первой понятно. Я попрощался с ней и запретил приближаться. Жить в одном со мной городе. И не видел больше. Но почему Настя вела себя так, будто не простила сама? Будто я был в чем-то виноват?

Чего блядь я не учел?

Я снова и снова, до тошноты, до внутреннего воя прокручивал воспоминания.