На один раз

Алекс и сама уже увидела среди сваленных в кучу тыкв, жухлого репейника, лопухов и спеющего винограда целый зоопарк: мышь, саранчу, улиток, огромного комара и бабочку-капустницу.

— Впрочем, — подвёл итог Давид, — и женщины, и картины продаются и покупаются. Так что нет большой разницы.

— А я думаю, есть, — возразила Алекс. — Разве клиент хорошей шлюхи не чувствуют себя так, будто с ним она готова бесплатно?

Гросс засмеялся.

— Тогда у тебя тем более ничего не вышло.

Алекс замерла.

Сейчас, когда ей больше не о чем было беспокоиться: она одета и ей не надо ни о чём просить Давида Гросса, она наконец могла его спокойно рассмотреть.

Зря ей казалось, что он некрасивый. Тёмный подвал и фотографии в сети не передавали и сотой доли его природного магнетизма. На самом деле он был чертовски хорош. И когда сверлил её глазами, большими тёмно-вишнёвыми и немного грустными, из-за слегка опущенных уголков. И когда смеялся, сверкая белозубой улыбкой на смуглом от загара, а может, от природы лице.

Начиная с чёрных как смоль волос, уходящих с высокого лба ровным треугольником и лежащих волосок к волоску, заканчивая твёрдым подбородком, на котором к вечеру уже проступила щетина, он был дьявольски привлекательным. Изящный нос с горбинкой, придающий узкому лицу хищное и упрямое выражение, словно припухшие чувственные губы. Спортивная фигура, накачанный пресс, длинные ноги. Идеально сидящий костюм.

Саше нравилось всё. Объективно и субъективно он выглядел лучше всех, кого она когда-либо знала. Излучал мужество и непоколебимость. Но особенно ей нравился его рост. Рядом с ним даже она со своими метр семьдесят три выглядела невысокой. Рядом с ним она могла бы даже надеть каблуки.

«Размечталась», — горько усмехнулась Алекс и оторвалась от разглядывания Давида Гросса.

Он заметил. Точнее, предоставил ей такую возможность — рассмотреть его внимательно. А потом шагнул к стеклянной стене.

— Возвращайся домой, Алекс, — упёрся он руками в перила, ограждающие стекло. — Расскажи отцу и брату о предложениях, что ты мне сделала. Уверен, они будут тобой гордиться, ведь ради них ты готова на всё, — сказал он если не с издёвкой, то с иронией. — У меня только один вопрос: и частенько тебя подкладывают к нужным людям?

В его голосе звучала горечь, словно её незавидная участь ему очевидна, но вызывает не отвращение — сожаление. Он разочарован.

И это было хуже всего.

— А ты, делая предложение моему отцу, рассчитывал на что? Что я его приму или откажусь? — подошла она и встала рядом. — Как это выглядит с твоей стороны? Что ты покупаешь меня, назначив цену в тридцать миллионов? Или всё же я покупаю свободу брату, предлагая себя, сколько бы это ни стоило?

— К чему ты клонишь? — повернул голову Давид.