На осколках разбитых надежд (СИ)

Я пыталась им объяснить, что ничего не понимаю во всем этом, но они и слушать не желают. Говорят, что без разницы, сколько яда намешать — выход один. Мне сбежать не удастся — они оставили одного из своих, «черномундирников». Караулит меня. Еле-еле удалось спуститься вас предупредить. Как выдастся случай — уходите! И не выходите из подвала, что бы ни случилось со мной, если еще будете здесь!

— Если они хотят яд, будет им яд, — сурово произнес Пауль, забирая из рук матери ключи от шкафчиков. — Я лично смешаю им его.

— Если ты позволишь им умереть, они никогда не будут наказаны! — схватила его за рукав Лена, на мгновение забыв свой страх перед ним. — Ты же слышал — начальник гестапо! У него точно руки по локоть в крови. Его должны судить! Нельзя убить вот так просто!

Но Пауль только стряхнул ее руку без единого слова, и она отступила — ушла в свой угол, села на матрас наблюдать, как ловко он смешивает яд в нескольких стеклянных флакончиках. Кристль хоть и поглядывала виновато на Лену, зная ее мнение, но тоже молчала, а потом осторожно собрала флакончики и отнесла наверх дожидающемуся ее эсэсовцу.

— Не думай, я не убийца, — произнес тихо Пауль, когда после ухода солдата прошло еще немного времени, и они убедились, что больше обитателям дома ничего не угрожает. — Я бы хотел их убить, не буду отрицать. Всех до одного. Я мечтал об этом долгое время. Собрать бы их всех и расстрелять… нет! Не расстрелять! Разорвать собаками, как рвали нас! Забить железными палками, как били нас! Чтобы они также мучительно умирали, как погибали мои товарищи. Но сейчас я думаю так же, как ты, Лена. Их нельзя убивать просто так из жажды мести. Я видел пару смертей охранников после того, как русские вошли в лагерь и не сразу взяли порядок в свои руки. Они не приносят ничего, эти смерти. Вообще ничего — никаких эмоций. Этих ублюдков должны судить и только после суда казнить за все их преступления. Судить так, чтобы весь мир узнал, что они творили. И казнить только по приговору, а не так, как убивали они — без суда, по прихоти под прикрытием их нацистских идей. Потому что мы должны быть другими, — Он помолчал немного, а потом добавил еще тише, чем прежде, словно эта длинная речь, впервые за дни, что он провел в подвале, лишила его голоса и сил. — Я сделал им дозу, которая не убьет их, чтобы они выжили и получили сполна заслуженное потом, когда новая Германия будет их судить. Их только вывернет наизнанку, и это будет так долго и так остро, что они будут молиться об избавлении от этих мук. Вот мое возмездие им… за все!..

Той же ночью Пауль плакал еле слышно, спрятав лицо в постели.