На осколках разбитых надежд (СИ)

Исчезли записи концертов Рахманинова, пропали произведения Чайковского, Скрябина и Глинки. А Рихард точно вспомнил, что еще два года назад они все были здесь, в коробке, потому что в памяти вдруг появилось, как он стоял на этом самом месте и размышлял, глядя через распахнутые створки окна на цветущий летний парк, поставить ли ему записи русской музыки под иглу граммофона или сесть за инструмент самому, чтобы сыграть свои любимые мелодии.

Чтобы она услышала. Чтобы ей было приятно погрузиться в звуки музыки родной страны. Чтобы она поняла, что он тоже любит и ценит прекрасное. Что он другой, не такой, как она, должно быть, думает о нем, судя по ее взгляду…

Наверное, из чувства противоречия и недовольства этой «чисткой» записей, которая так остро напомнила о других «чистках» — в литературе, в музыке, в кинематографе, в театре, в умах и жизнях, конце концов, — Рихард достал эту пластинку, спрятанную почти на семь лет от мира в бумажном конверте вместе с другой, оттого, верно, и сохранившуюся к этой минуте нетронутой. Баронесса не сразу узнала строки, которые под мелодию Шумана выводил мужской голос. И которые каждым словом вспахивали целые пласты памяти в Рихарде.

В прекрасный теплый месяц май, когда все почки пробудились, во мне проснулась любовь…

Баронесса определенно узнала эти строки. Она в испуге посмотрела на дверь гостиной и как-то вся сжалась, словно боялась, что вот-вот в комнату вторгнутся посторонние. Он заметил это краем глаза, и его сердце сжалось от горечи. Это длилось всего мгновение, и когда они встретились взглядами, баронесса уже обуздала свои эмоции. Он ждал, что она попросит поставить что-то другое, но она молчала. Просто смотрела на него и молчала, а потом закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, отдаваясь звукам музыки и прекрасного баритона, выводящего слова любви.

Всех позабуду, одну лишь буду любить: маленькую, тонкую, светлую…

И Рихард тоже закрыл глаза, погружаясь в музыку и в воспоминания. Увы, память — ненадежная штука, как он понял в последнее время. Становилось все сложнее помнить детали внешности Ленхен. Память подводила его, истончаясь как легкое полотно за давностью времени. Все с большим трудом удавалось воскрешать обрывки воспоминаний.

— Любите Гейне?

— Он настоящий художник поэзии, разве нет? Кто еще так писал о любви на немецком?..

«Я не сержусь, даже если сердце мое разбито вдребезги тобой», пел строки Гейне проникающий каждым словом в самую душу баритон на записи, и Рихард вдруг осознал при этих словах, что гнев, который он чувствовал прежде при мысли о предательстве Лены, уже давно растворился, как исчезает туман при свете солнца.

Они оба оказались заложниками времени и обстоятельств.