На осколках разбитых надежд (СИ)

Ты и сейчас скажешь, что это не может быть правдой? О, я уверена, что Катерина вряд ли бы рассказала тебе об этом! Теперь ты понимаешь, кого ты пытался спрятать в Швейцарии от длинных рук рейха?

Могло ли быть правдой то, о чем рассказывала мать? Он знал, что прежде она никогда его не обманывала. Если бы его попросили назвать самых честных с ним людей, то он назвал бы дядю Ханке и мать. Она не скрывала от него и своего недовольства возможным браком с Адель, и открыто говорила о своих убеждениях.

Рихард отчаянно напрягал память, чтобы вспомнить хоть что-то, что подскажет ему — мать совершенно не права в своих подозрениях, а ее обвинения просто смешны. И чувствовал, что где-то затрепетала от этих усилий слабая искра сомнения в своей уверенности. Словно было что-то знакомое в словах матери. Словно он знал…

— Я не хотела, чтобы ты знал о том, как был обманут, мой дорогой, — голос матери стал нежным и ласковым, утратив резкие нотки. — Я не хотела, чтобы тебе было больно. Потому что я знаю, что ты никогда не предавал рейх. Потому что я знаю, это была не просто интрижка, если ты рискнул всем ради…"

"А Рихард вдруг застыл, позабыв мигом обо всем при мысли, которая обожгла его огнем, едва мелькнула в голове. И даже не слышал ее слов при этом.

— Пытался? Ты сказала, я пытался спрятать. Что это значит? Где Лена?

Он видел, что баронесса не хочет отвечать на этот вопрос. Она долго молча курила, глядя на него пристально, словно силой взгляда пытаясь заставить его забыть об этом вопросе. И только когда Рихард во второй раз повторил свои последние слова, заговорила, заставляя молоты в его голове работать с утроенной силой, а сердце рухнуть куда-то вниз:

— Ее забрали летом. Я не знаю, где она сейчас.

— Гестапо? — быстро бросил он, стараясь не думать о страшной сути этого слова.

— Нет, не гестапо, — покачала головой баронесса после короткой паузы. — Ее забрал один человек из СС. Она когда-то работала в его канцелярии в России. Это его твоя русская подвела под смерть. Мы заключили с ним сделку. Он забирает русскую, а взамен никто и никогда не вспомнит о твоей роли в этой истории со шпионами томми.

— Боже, мама! Что ты натворила? Ты сама не понимаешь, как это звучит сейчас? Он просто обманул тебя, этот оберштурмбаннфюрер! Что ты наделала?! — приступ злости, который вспыхнул в ответ на эти слова, казавшиеся глупостью, усилил боль в голове. Но лучше уж злость, чем ощущение того, будто его лишили вмиг воздуха, сжав обручами грудь. Он задыхался. От запаха духов матери, от сигаретного дыма. Он задыхался в этой комнате. Поэтому он в три стремительных шага дошел до окна и распахнул створки в темную сентябрьскую ночь, чтобы попытаться сделать вдох. Хотя бы один.