Мятеж на окраине Галактики

Ольга обмерла. Несмотря на этот обыденный тон, ей сразу стало ясно, что брат решил уйти из деревни. Она оцепенело уставилась на него, но Олег смотрел таким чистым, спокойным взглядом, что стало понятно: все уже решено и изменить ничего нельзя.

Наутро Олег поднялся рано. Он обошел избу, поправил полку над печью, потом залез на крышу и заменил несколько снопов, а затем неторопливо уложил мешок.

Федор и Полуня явились, когда большая часть жителей деревни разошлась на работы. Они бочком вошли в дверь и остановились у самого порога, опасливо поглядывая на Олега и смущенно теребя шапки в заскорузлых ладонях. Олег встал и молча поклонился гостям. Те тоже отвесили по быстрому поклону, но нарушить молчание не решились. Стало тихо. Стараясь не встречаться взглядом с людьми, еще пару месяцев назад казавшимися ему самыми близкими среди всех взрослых, мальчик сказал:

— Я ухожу. Сегодня. Я не виню вас ни в чем и прошу только об одном — позаботьтесь о сестре. — Олег перевел дух и закончил: — Я вернусь за ней. Через год или два, возможно позже… Позаботьтесь о том, чтобы ее никто не обижал и… простите… за все.

Затем он встал, натянул шапку, повесил мешок на плечо, обнял сестру и вышел за дверь.

Спустя две недели Олег добрался до соседней деревни. Он шел на север вдоль реки. Наверное, можно было взять лодку, тем более что это сократило бы дорогу дня на четыре, но ему некуда было спешить. Весна уже окончательно захватила власть в лесу, но кое-где, в сумрачных, глубоких оврагах еще встречались рыжие от глины и пожухлых прошлогодних иголок языки слежавшегося снега. Но лесная жизнь, не замечая этих последних приветов ушедшей зимы, бурно праздновала весну. Пока он шел, леса оделись в свежую зелень. Лес наполнился шелестом, гомоном, стрекотом и еще сотнями и тысячами звуков, которые так отличают весенний лес от зимнего. И все это почему-то совершенно не боялось человека, который неторопливо шел берегом реки. От этого у Олега постепенно отлегло от сердца. Он шел легким размашистым шагом, дыша полной грудью и иногда не останавливаясь даже на дневной привал. С рассвета до заката у него во рту порой не бывало даже маковой росинки. Но, как ни странно, это его не особо волновало. Как будто то, что произошло с ним на зимнем заснеженном поле за деревней, так изменило его, что пища из насущной потребности превратилась для него в некое подобие развлечения. Хотя сразу после той схватки с волками его организм со страшной силой потребовал пищи, во второй раз, когда он встретил в лесу кабанье стадо, такой острой потребности уже не возникло. Он вполне насытился куском свежей кабаньей печенки. В общем, жизнь, похоже, может еще и наладиться.