На изломе алого

В этих снах Игнат всегда ищет и зовет меня, но мой собственный голос остается нем. Даже во сне я боюсь навлечь на него опасность.

Пух, как же я скучаю по тебе. Как скучаю! Если бы могла, дала волю слезам! Но они стоят в горле комом, колючие и соленые, не проливаясь, оставляя глаза сухими. Я никогда не умела плакать.

Но какой бы сильной я ни была, жизнь во мне оказалась сильнее, и не удалось избежать головокружений и утренней тошноты. Все пришло внезапно, и я долго не могла понять, что со мной происходит. А когда догадалась - не могла поверить. В сознании крепко засела мысль, что это ошибка. Что природа не могла счесть Сашку Шевцову достойной синеглазого парня. Достойной счастья стать матерью его ребенка.

Я представляла лицо Игната, вспоминала его теплые, крепкие объятия, и думала: как я ему скажу? Какие найду слова? Что услышу в ответ?.. И понимала, что на самом деле неважно, ведь ответ я давно прочла в его глазах.

Наш сын или дочь – так странно. Пока только зародившийся человечек, но наш – мой и Пуха. Пожалуйста, пусть у него будут папины глаза и такие же ямочки на щеках, пусть он будет самым счастливым. Смогу ли я стать для него настоящей мамой, которой у меня никогда не было? Такой же внимательной и любящей, как мама Игната? Страшно: смогу ли? Как буду его воспитывать я - девочка-монстр? Буду ли любить?

От страха и сомнений сжималось сердце, но в душе что-то трепетало и цвело, что-то очень нежное, глубоко спрятанное и робкое, отчего губы трогала несмелая улыбка.

Однако меня окружал дом с высоким забором и хозяином, который не собирался нас отпускать. Дом, в котором я была пленницей, и все надежды разбивались о его стены.

Электрочайник кипит, плюется водой, я подхожу к столу и завариваю в чашках чай. Кладу сахар. Прошу Генриха Соломоновича, чтобы он съел хоть немного печенья.

- Нет, Саша, - упрямо кивает художник. – Ты ешь, тебе нужнее! Вон как похудела. А мне немного надо. Решено! - он вдруг встает и потрясает рукой. – Так больше продолжаться не может! Я сегодня же пообещаю этому подлецу, который нас пленил, что так и быть, нарисую ему картину! Но только в обмен на твою свободу и никак иначе! Да сколько же может продолжаться это средневековое варварство!

Старик стоит рядом, натянутый как струна. Я протягиваю руку, нахожу его ладонь и сжимаю пальцы. Смотрю в глаза, поднимая ладонь к своей щеке.

- Генрих Соломонович, сядьте, пожалуйста, - прошу. - Вы нужны мне здоровый и сильный, чтобы найти выход. Неужели вы думаете, что Шкуратов вас послушает и даст мне уйти с тайной? Поле всего, что совершил?

- Но, что же делать, Саша? – теряется художник. – Я готов ему пообещать что угодно!

Что угодно – огромная цена для того, кто не заслуживает ничего.

- Я еще точно не знаю, но обязательно придумаю, - обещаю старику.