На изломе алого

На бледном лице мужчины не дрогнул ни один мускул, когда он все-таки ответил пышущему гневом старику:

– Ну что вы, Генрих Соломонович, не такой уж я зверь, каким кажусь вам, и не такой идиот. Только из уважения к вашему таланту, конечно, я разрешу вашей ученице быть с вами, не стоит нервничать. Ирма! Руслан! Отпустите девчонку! – великодушно махнул рукой женщине и молодому мужчине, стоящим в стороне. Войдя вслед за ними в подвальную камеру, склонился над Сашкой. Сказал ей тихо в лицо. – Разрешу, девочка. Но если ты выкинешь еще хоть одну глупость, вот как сегодня, я сам раздроблю этому старому жиду пальцы и вырву язык. Ты меня поняла? Мне терять нечего.

-19-

Под мастерскую Генриху и Сашке отвели небольшую пристройку. С домом ее соединяла летняя терраса, на которой всегда находилась охрана. Кормить кормили, хотя и без изысков. Спали здесь же, прямо на кушетках. Сменная одежда, видимо, была из старого хозяйского гардероба Шкуратова и его любовницы: да, противно, но приходилось терпеть. Сама бы Сашка попыталась сбежать, но Генрихом рисковать не могла. Слишком большими ставками оперировал Шкуратов, чтобы в случае ее удачного побега оставить старика в живых. О неудаче и думать не стоило. Без Сашки в этом логове шкурных крыс Генрих не выживет.

– Это, бесспорно, великолепная работа де Кесадо, – говорил художник, сидя перед мольбертом с поврежденной картиной, на которую падали косые солнечные лучи. – Я хочу, Саша, чтобы именно ты восстановила ее. Я во всем помогу, но глаза у меня уже не те. Малейшая ошибка в игре оттенков испортит дело. – Склонив голову, мужчина водил увеличительным стеклом над поверхностью, поправляя на носу очки. – Посмотри внимательно на перекрытие цвета и технику нанесения мазков. Она у художника необычная – короткая и стремительная, что характерно для начала эпохи модернизма. Попробуй повторить. Отлично. Просто отлично, моя девочка!

– Эх, Сашенька, – огорчался художник. – Как печально, что ты по моей вине оказалась втянута в эту грязь. Как представлю, что они могут сделать с тобой, если вдруг меня не станет, и становится страшно за твою жизнь. Как жаль, что ты оказалась сиротой, и некому взыскать с них. Наказать по справедливости. Эти мысли убивают меня. То, что им под силу загубить твой талант.

– Все будет хорошо, Генрих Соломонович, я ни о чем не жалею. Все будет хорошо.

Верила ли Сашка сама своим словам? Скорее нет, чем да. Жалела старика, а себя?

Два с лишним года покоя и учебы, мелькнувшая надежда, как отчаянный взмах крыльями, и снова полет над пропастью. Нет, своему учителю она могла платить только благодарностью. Ее сердце не терзали упреки. Ее убивали мысли об Игнате, а вовсе не страх за себя.