На изломе алого

И все бы ничего, но в это простом, но великом замысле оставалась прослойка людей, на примере которых природа с легкостью доказывала, что не все так просто в ее программе.

Тонкая натура эстета в Геннадии чувствовала их исключительность, как слух музыканта различал в какофонии звуков верно звучащие ноты. Истинные таланты. Гении. Самородки, порой проступившие сквозь грязь не благодаря обществу, а вопреки. Они заставляли его поклоняться им и ненавидеть. Чувствовать ущербность человека, способного видеть красоту особым взглядом, но не способным ее создавать. Греть душу трепетом восхищения и сгорать желчью от зависти.

За что такая несправедливость к тому, кого всегда тянуло к прекрасному? Почему? Дать ему зрение, и не дать искры.

Посредственно рисовал, посредственно играл на пианино, посредственно пел. Не серость, но и не алмаз. Так, шероховатый янтарь не пойми какого сорта.

И все-таки в нем жил талант, хотя он и не сразу его распознал. Генка Шкуратов умел в один щелчок пальцев располагать к себе людей. Там, где другим требовались усилия, ему с легкостью открывались двери и души. Что вы говорите? Завоевать доверие? Да это же проще простого!

Открытое симпатичное лицо с крупными чертами. Большие голубые глаза, высокий лоб, четкая речь. Он умел делать так, что его замечали. Становиться вдруг особенным не за какие-либо заслуги, а просто так. Смотреть в глаза и получать отклик. Плести собственную историю по-своему неординарного человека.

Конечно, попадались те, кто видел его насквозь, но таких людей было немного. С годами он только отточил свое мастерство.

С того момента прошло много лет, Шкуратов успел разбогатеть, войти в художественный мир как меценат и покровитель молодых талантов. Открыть галерею, реставрационную мастерскую. А также досконально изучить черный рынок и поднатореть в скупке и продаже краденых полотен и предметов искусства. Пожалуй, его знали далеко за пределами страны, в разных прослойках общества, и ему это очень льстило.

«Идальго и Бернардита. Поцелуй под яблоней». Этот шедевр начала двадцатого века испанского экспрессиониста Эрнесто де Кесада попал к Шкуратову случайно. История случилась грязная, пришлось заметать следы, и теперь он хранил полотно пуще зеницы ока. Поврежденная в передрягах и переездах войны (трофей Второй мировой) картина пострадала, но, бесспорно, оставалась шедевром, за который музеи Европы и частные коллекционеры выложили бы суммы с шестью нулями, предложи им кто-нибудь приобрести «Поцелуй». Геннадий ждал не один год, выискивал талантливого копииста, кому бы смог поручить восстановить картину и написать копию, и лишь когда увидел работы Генриха Вишневского, понял – время пришло.

Он уже предвкушал момент, когда появится копия.