Охотясь на Аделин

Она проводит рукой по своему плоскому животу, привлекая мой взгляд к ее пальцам. Я медленно подхожу ближе, пока то, что она делает, не становится мне понятным. Словно перебирая струны на гитаре, ее ногти царапают крошечный белый шрам.

– Я надеялась, что они исчезнут, – бормочет она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. – Они куда трагичнее, когда горестные воспоминания на твоей коже вырезает другой человек.

Она переводит взгляд на меня.

– Ненавижу их.

Я стискиваю зубы, ярость в моей груди нарастает. Я бы с удовольствием убил Ксавьера сам. Не спеша, как Макса. Но эта месть принадлежала не мне. Хотя удовлетворение от того, что она разделалась с ним сама, я буду лелеять.

– Каждый раз, когда я смотрю на них, я думаю о нем, – продолжает она тихим тоном. – Я не хочу смотреть на свое тело и видеть кого-то, кроме меня и тебя.

Я молчу и одним движением стягиваю через голову толстовку вместе с футболкой. Но она даже не смотрит в мою сторону, погрузившись в воспоминания, от которых у нее остались эти шрамы.

– Они все еще болят, детка? – спрашиваю я, расстегивая ремень и джинсы, а затем снимая и их.

К тому времени, когда она отвечает, я уже полностью раздет.

– Иногда, – шепчет она. – Иногда они горят. Как будто его лезвие и не переставало резать мою кожу.

Я хмыкаю в ответ, гнев по-прежнему продолжает подниматься в моей груди. Подобно воде, кипящей в кастрюле, он будет переливаться через край, пока все, к чему я прикоснусь, не загорится вместе со мной.

– Иногда, – снова начинает она, и ее голос становится хриплым, – я удивляюсь, как ты все еще можешь хотеть меня.

Я подхожу к ней сзади и встречаю ее взгляд в зеркале. Она закусывает пухлую нижнюю губу, а в ее карамельных глазах мелькает страх.

Это напоминает мне о тех временах, когда я был незнакомцем, а она – наваждением, с которым я был знаком лишь издалека. Столько раз в ее глазах появлялось это самое выражение. Когда она видела мои розы или когда я стоял у ее окна. А еще чаще – когда она извивалась под моими руками, выгибаясь в такт моим прикосновениям, и умоляла меня уйти.

Эта картина удовлетворяла ту темную часть меня, которая предназначена исключительно для женщины, стоящей перед этим зеркалом и размышляющей о том, насколько она сильна на самом деле.

Я жаждал ее больше, чем добрых намерений, морали и правильных поступков. Я хотел ее так сильно, что отбросил все эти вещи, чтобы сделать ее своей.

И если она думает, что темный разум и шрамы на ее плоти отпугнут меня, то она до сих пор не понимает, насколько глубоко я жажду ее.

Я прижимаюсь к ее спине, и тепло наших тел перетекает друг в друга. Она кажется мне кусочком рая, который я никогда не удостоюсь чести увидеть, но я всегда отдавал предпочтение раю, сокрытому в глубинах тела Адди.