Охотясь на Аделин

Я так редко бываю не напряжен, что, когда мои мышцы расслабленны и вялы, это доставляет чертовски приятные ощущения. Вот еще одна причина, почему я так зависим от Адди и всех ее приемчиков, благодаря которым я таю под кончиками ее пальцев.

Но на этот раз я чувствую лишь чертовское раздражение. Сибби сделала то же, что и всегда: зашла слишком далеко. Она решила, что будет весело поиграть в долбаный фрисби с отрезанными частями тела и прочим дерьмом, и мы провели целый час в лесу, пытаясь отыскать все кусочки Франчески, чтобы закопать их.

К тому времени, когда я собрал все десять ее пальцев, я был зол как черт. Подливает масла в огонь и то, что Сибби решила устроить воображаемую оргию сразу после расправы над этими ублюдками, вынудив нас с Адди уйти в дом, пока она не кончит. Буквально.

И конечно, в течение тех двух часов, которые потребовались нам, чтобы собрать тела и закопать их, она не преминула пересказать мне все гнусные подробности того, что с ней вытворяли ее сообщники. Вернее, того, что вытворяла она сама с собой.

Я дал ей выговориться и пропустил мимо ушей все части, которые мне не хотелось слушать. У Сибби еще не было настоящих друзей, и несмотря на то, что мне очень не нравится слушать, как ее отымели, я не хочу подавать пример плохой дружбы, затыкая ей рот.

Вздохнув, я устало поднимаюсь по ступенькам; мои движения тяжелы и вялы. Я весь в грязи, крови и наверняка чем-то еще, о чем мне даже не хочется думать.

Когда я вхожу в спальню Адди, то обнаруживаю, что из глубин ее ванной валит пар. Я вскидываю голову, и меня тут же одолевают картины, как она стоит под душем и по ее обнаженным изгибам стекает вода. Мой член мгновенно твердеет, а мышцы от напряжения становятся каменными.

Осторожно приоткрыв дверь, я с удивлением обнаруживаю, что она стоит перед зеркалом и внимательно изучает свою обнаженную кожу. Она кривит губы и смотрит на свое отражение со смесью отвращения и любопытства.

Адди напрягается, заметив мое вторжение, но не отрывает от себя взгляда. Она полностью обнажена, и от этого зрелища я едва не падаю на колени.

И в поклонении, и в печали."

"Ее спину пересекают два длинных зазубренных шрама. Вид этих рубцов вызывает во мне яростный гнев и нестерпимое желание убить того, кто оставил их. Я отчетливо помню, как доктор Гаррисон зашивал эти раны на записях с видеокамер.

Свои собственные шрамы я учился принимать в одиночку. Но Адди никогда больше не придется переживать что-либо одной. Очень скоро я проведу языком по каждому из них и покажу ей, что она по-прежнему прекрасна – с ними или без них.

Шрамы напоминают нам о том, что мы выжили, а не о том, что нас когда-то убивало.

Ее бледную кожу покрывают кровь и грязь, которые сползают с ее тела на нагретый каменный пол.