Мы мирные люди

Так, невидимому, было задумано. Но мы до сих пор не выяснили, был ли кто-нибудь заслан на КТМ помимо Черепанова и Килограмма. А вряд ли они ограничились бы этими жалкими субъектами, разве что не успели.

— Жаль, что так называемый Вэр мало об этом рассказал! — заметил Мосальский.

— Вот именно. А Черепанов хитрит, виляет и явно говорит не все. И мы не можем оставлять здесь какой-нибудь неясности. На Карчальской стройке люди заняты серьезной работой. Впереди у нас еще тысячи больших строек, а что касается Сибири... нам предстоит совершить еще одно чудо: заново создать замечательный, может быть даже невиданный по размаху, обильный, счастливый край — Советскую Сибирь. Вы, конечно, поняли уже задачу?

— Установка ясна, товарищ генерал-лейтенант!

— Карчальская стройка должна быть чистой, как стеклышко. Убрать все помехи, дать полный простор строителям. Там Агапов, там Байкалов, отличное руководство. Мы обязаны помочь им. Сделать это нужно безотлагательно. Что за безобразие! На Агапова было уже два покушения! Черт знает что такое! Есть уже жертвы: тот же доктор Комаров. Я хотел бы, майор, чтобы вы приехали и доложили: «Ручаюсь головой, что на КТМ не произойдет больше ни одного эксцесса». Не только диверсантам, заговорщикам, у которых мы вообще отобьем охоту к нам пробираться, но даже просто неполноценным людям вроде нераскаявшихся жуликов или непробудных пьяниц и то там нечего делать. Работать на стройках коммунизма — почетно, это не только обязанность, это гордая привилегия, это — награда. Вот как надо это понимать.

— Понятно, товарищ генерал-лейтенант.

— Ну, действуй. Выезжай сегодня же. Вот командировочное удостоверение, я его подписал. Желаю успеха!

4

Когда Горкуша протрезвился и понял, за что арестован, он стал размышлять, как же выпутаться теперь из беды. Прежде всего он будет, конечно, каяться, проливать слезы и сообщит, что выпил лишнего, в этом сознается. А что он там кричал, кому грозился — этого он не помнит.

— Да что вы, гражданин следователь! Да кого же я убил? Я человек смирный, я, можно сказать, птахи не обижу, а начальство — разве можно? Начальство мы уважаем!

Он так плакал, так божился, так выспрашивал, кого же это он убил... Потом шумно радовался, узнав, что никого не убил, а только грозился убить.

— Кто тебе дал револьвер? — спрашивал следователь.

— Ну уж это вы на меня не наговаривайте, сроду таких штучек у меня не было. В чем сознаюсь, в том сознаюсь: воровал. Но бросил, крест положил, закаялся, живу честной трудовой жизнью. Ведь живу? Живу!

По наведенным справкам, за Горкушей никаких крупных проступков не замечалось. Пьяным напивается и тогда буйствует, это верно. Характеристика, полученная с места работы, не давала никаких нитей, ничего не поясняла, хотя и похвал особенных в ней тоже не расточалось.