Можно тебя навсегда

– Что ты за мужик такой, проститутку с ублюдком взял, немощь удочерил! Своих заделать не можешь?

– Все мои, – отрезал Богдан и вытолкал родственников за порог. Мысленно сделал пометку – сообщить охране, чтобы никого к ним не пускали.

Хотелось сказать многое, очень многое, остановила мысль, что сейчас придётся объяснять, что такое «проститутка», «ублюдок», «заделать» и прочие слова, которых не должно быть в лексиконе четырёхлетнего человека. В этом Богдан был абсолютно уверен, при его сыне даже рабочие контролировали лексический понос – потерять работу из-за неровного слова желающих не находилось.

Позже Богдан нашёл полускомканный конверт с купюрами в холле, в кадушке с искусственным фикусом. «На рождение сына» гласила надпись, а снизу было приписано «И дочери». Славик, мать твою… Может, неплохой мужик, совестливый, сестру любящий, но… мать твою, Славик! Деньги возвращать Богдан не стал, пожалел «родственника». Смятые купюры – откуп от совести, упрямо не подыхающей под спудом алчности, зависти и желчи.

Синичку прооперировали, перевели в реанимацию. Женька спала с лица, маленькие ладони тряслись, под глазами залегли синяки, но она держалась на крепких ногах, верила и Богдана заставила верить.

В тот день он сам не понял, как оказался в храме. Говорят, не бывает атеистов в окопе под огнём. Богдан прочувствовал эту фразу позвоночником. Стоял, как столб, и молился на своём языке, наверняка тому, кто сверху, непонятном.

Что оставалось Богдану? Что?! Он не мог потерять Синичку. Не мог позволить Женьке пройти через свой ад. Только и сделать ничего не мог. Хренов прямой угол, в который упёрся и стоял. Девяносто, мать его, градусов.

Чья заслуга, никто не ответит. Врачей, удачи, бога, денег, стечения обстоятельств. Синичка пошла на поправку. Врачи сдержанно улыбались при встрече, Женька перестала быть похожей на привидение, Богдан начал строить планы…

Всё сбывалось. Тимур рос сбитым крепышом, серьёзным, опережающим развитие. Естественно, не сильно, но достаточно, чтобы Богдан лопался от гордости. Тёмыч к брату продолжал относиться с ревностью, контролировал, сколько времени папа проводит с Тимуром, сколько с ним, обижался на маму, прятался за шторой в гостиной, обиженно сопя, надувая губы. А вот над Синичкой буквально не дышал. Откуда что берётся, спрашивается.

– Синичка спит.

– Синичка кушает.

– Синичка самая красивая.

– Любименькая Синичка.

Лишь краткий перечень того, что всего за час мог выдать Тёмыч.

Зимой Усмановы вернулись домой, в Хакасию. Богдану пора было на охоту, Вишенка изнывала без хозяина и работы. Женю ждали заказы. Тёмыча ждал увлекательный, почти взрослый мир. Тимура – первые зубы и первые слова. А Синичку – длинная и счастливая жизнь в окружении любящей семьи.