Может быть, он?

Это точно. Он уже спускался, когда под ним обломилась кромка наста, он сорвался и полетел вниз. Так сказали спасатели. Это был несчастный случай. И он боролся за жизнь до последнего. С переломанными ногами. Три дня. Один. На холоде. В снегу, — она сглотнула и покачала головой.

— А как же перерезанный трос?

— Об этом я ничего не знаю.

— Но ведь ты говорила со спасателями?

— Да, но недолго. Они просто передали… — она замолчала, достала сумку. Открыла. Вытащила блокнот. Из него — что-то вроде развёрнутой этикетки, протянула. — Они думали, он написал это мне, поэтому мне и отдали.

«Бинт марлевый. Медицинский, стерильный. 7м х 14 см» — прочитала я.

У меня в руках была разорванная пергаментная упаковка от бинта.

— Э-э-э…

— Бинтом он стянул ногу. Ещё у него с собой был противошоковый набор, но всего один, поэтому надолго его не хватило. Был медицинский турникет — это что-то вроде манжеты или кровоостанавливающего жгута, его он использовал как крепление для шины. И он держался сколько мог, но, наверное, надежды уже не осталось, когда он написал это тебе.

Я догадалась перевернуть кусок шуршащей бумаги.

Дрожащими неровными буквами там было написано:

«Прости. Я дурак. Люблю тебя. Всегда любил. Твой Р, п и»

В горле встал ком. Но я его сглотнула.

— Почему ты думаешь, что он написал это мне?

— Что такое «п и»? — смотрела она на меня.

— Понятия не имею, — соврала я.

Она вздохнула.

— Тогда не знаю, кому он это написал. Если бы мне — я бы поняла. Это же Ротман, он всегда знает, что делает. А я не поняла. Увы, — сглотнула она.

И этим «увы» сказала так много: «Увы, меня он не любит. Увы, любит, но не меня. И увы, ничего не изменилось».

— Скажи, а сейчас ты что к нему чувствуешь? — спросила я.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Это сложно. Я его очень любила. И, наверное, до сих пор люблю. Но это так больно, что, если бы сейчас он меня позвал, даже не знаю, сделала бы я вид, что не услышала или побежала к нему, не раздумывая.

Её густые тёмные ресницы вздрогнули и заблестели от слёз.

— Он не захотел меня видеть даже после аварии, — она смахнула слезинку со щеки. — Очнулся и прогнал. Я ещё несколько раз приходила в больницу, видела Вадима, тебя, его родителей, но только спрашивала у врачей как он, в палату не заходила.

Я медленно, сделав губы трубочкой, выдохнула, рискуя тоже разреветься."

"— Прости, что я оставила письмо у себя, — показала она на зажатый в моей руке клочок бумаги. — Я хотела отдать его Вадиму, но он прочитал и вернул. Не взял. Наверно, у тебя тогда кто-то был, и он не хотел…

— Что? Мутить воду? Травить мне душу?

Какая деликатность! Зато сейчас, сволочь, выклевал мне всю печень.

Да чтоб тебя, Вадик!

Ну, по крайней мере, теперь понятно какого чёрта он сосватал меня к Ротману снимать квартиру, и с чего все эти далеко идущие выводы.