Невеста Моцарта

— Сколько уже? — спросила меня, хрен знает сколько просидевшего на лавке у конюшни, женщина, что выскочила из арки во внутренний двор так внезапно, что я растерялся.

— Простите, — моргал я, глядя, как она спешно переодевается в медицинский халат рядом со мной.

— Сколько времени рожает?

— Я не засекал, — неуверенно посмотрел я на часы, — но, кажется, второй час.

— Я ушёл, когда взвесили второго.

— Триста двадцать граммов, — пожал я плечами.

— Отлично. Отлично, — всё повторяла она, извлекая из своей объёмной сумки и рассовывая по карманам перчатки, бинты, какие-то тряпочки. — Думаю, часов за двенадцать управимся, — натянула она медицинскую маску.

— За сколько?! — полезли у меня на лоб глаза, но она уже исчезла за дверью.

Я не планировал провести здесь весь день, но что-то мне подсказывало, что Женьку теперь оттуда не вытащишь. Ничего не оставалось, как отправиться прогуляться по окрестностям одному.

У пруда с пологой стороны отсыпанного камешками, чтобы коротколапые собачонки могли беспрепятственно заходить в воду, я присел на пушкинскую скамейку. Немного погодя, притрусил Перси.

А потом пришла Марго.

— Я дала повару распоряжение на счёт ужина.

— Как Мона? — чисто из вежливости поинтересовался я.

— Она труженица. Надеюсь обойдёмся без кесарево и будет не меньше восьми щенков. С ветеринаром ей будет лучше, чем со мной, — присела она рядом.

Кряхтя, откинулась к удобной деревянной спинке. Сложила на коленях костлявые руки. Она уже сменила старые тряпки на элегантный брючный костюм цвета верблюжьей шерсти, и на её пальце в свете уходящего солнца золотыми искрами авантюрина засверкал перстень, который она не снимала, сколько я её знал.

— А Катю ты бы ни за что не оставил там одну с этим мальчишкой.

— Будь добра, — смерил я её тяжёлым взглядом. — Не будем про Катю.

— Хорошая была девочка, — и не думала она униматься. — Лучшая из всех, что крутятся вокруг тебя до сих пор. Не чета этой вертихвостке, — скривилась она, имея в виду, конечно, Женьку. — Такая искренняя, нежная, кроткая. И так тебя любила! До сих пор помню её влажные газельи глаза.

— Когда-то ты называла их коровьими, — усмехнулся я, и не пытаясь унять боль, что за столько лет так и не прошла, просто из острой, невыносимой, раздирающей, стала тупой, привычной, неотделимой от меня, как рана от пули в боку, что в такие моменты как сейчас словно снова воспалялась, жгла и дёргала. — И она тебе тоже не нравилась.

— Я тебе не мать, чтобы они мне нравились или не нравились, твои подружки, — тяжёлый вздох вырвался из её груди. — Мне стать матерью было не дано. И это то, чего я Луке так и не простила. Та пуля сорок лет назад лишила меня этой возможности навсегда, — она посмотрела на свои руки, поправила кольцо.