Мосты не горят

Приводили человеческое тело в идеальное состояние. Когда-то я мечтала отвести сюда двоюродного брата, но Аглая меня отговорила.

— Он черен внутри, — сказала она, увидев Игоря. — Не знаю, откуда в нем такая чернота. Холмы его не примут.

Я знала, откуда в душе моего брата тьма – он ненавидел людей. Он «убивал» их не раз, если не в реальности, но в своих мыслях и жутких компьютерных играх. Я так и не рассказала ему о Холмах. Мы с ним упустили то время, когда могли протянуть между нашими душами нити родственной любви или хотя бы симпатии. Я обещала себе не брать на Холмы никого из людей, но нарушила обещание, первый раз ради смертельно больного ребенка и второй – сейчас, ради Аглаи.

За десять минут этот мир изгонит из тела Киприянова часть болезни, но задержи я наше возвращение, и Холмы заставят его оплатить долг перед родом человеческим. В мои планы это не входило. Пока. Я могла бы оставить Крысака на Холме без особых угрызений совести, но Сеня с его странными воспоминаниями, Жаба и Вера, Кошак… Кто-то из них был причастен к смерти Аглаи. Мне нужно было отделить козлищ от агнцев, а не бить слепой мстящей дланью.

Десять минут прошли. Киприянов извивался и стонал. Я подняла его с земли, перекинула его руку через свое плечо и потянула к мосту. К счастью, в первые секунды торжества Крысака мы отошли от него всего на несколько метров.

— Сильная, бл&ть, — просипел Крысак мне в ухо.

Ты даже не знаешь, насколько.

Мы ввалились в бальный зал. Скат бросился к нам. Его немного потряхивало. Я сгрузила Киприянова ему на руки, буркнула:

— Ему скоро станет лучше. Нужно подождать.

Сеня принялся хлопотать над полумертвым шефом, а я пошла к двери. Уже выходя, я оглянулась и поймала взгляд Киприянова из-под полуопущенных, скованных страданием век. Н-да, напрасно я вернула Крысака в его нору, напрасно – отольются кошке крысиные слезы.

Несколько часов подряд я слышала доносящиеся снизу вопли Эллы Ивановны, на которые Киприяновские шестерки отвечали монотонным бубнением. Вскоре голоса переместились к парадному входу. Я вышла в «ботанический сад» и подсматривала из-за занавески. У входа стояла машина, Элла Ивановна разыгрывала сцену «ухожу с гордо поднятой головой и небольшим скандалом». Она взывала к совести Жабы и Кошака, хватала за грудки Сеню-Ската, размахивала мобильным, грозясь, что обратится в прессу. Жаба и Кошак стояли у открытой двери джипа и молча подергивали могучими плечами. Наконец Скат, перекричав врача, подошел к ней и что-то зашептал на ушко. В руки Эллы Ивановны переместился узкий, пухлый конверт. Бастион пал. Элла Ивановна прослезилась и отбыла.

В течение последующих трех дней из дома Киприянова была удалена почти вся прислуга, за исключением Веры и Лары.