Москвичи и черкесы

Айшат во весь вечер не отходила от капитана.

Часу в девятом Дыду вызвал ее; они разостлали на дворе коврики и при сиянии полной луны, разливавшей роскошный свет, приносили девственные молитвы творцу. Отец Иов, проходя мимо и услышав тяжкие вздохи детей, остановился, долго любуясь их набожностью. Окончив молитву, они встали, Дыду обнял крепко девочку, потом оба вошли в комнату.

Преферанс кончился, собеседники Пустогородова готовились разойтись, когда прибежал казак, запыхавшись, звать Пшемафа к полковнику.

– Что такое? – спросили многие.

– Не могим знать, – отвечал казак, – должно быть, тревога на низу.

Спустя несколько времени послышались скачущие казаки. Александр, Николаша и отец Иов разговаривали вместе, Пшемаф возвратился к ним смущенный.

– Зачем же не вас послали на тревогу? – спросил Александр.

– Я уже был там. Пустое – хищников нет.

– Голова очень болит!

На дворе капитана засуетились!

Тщетно уговаривал Пшемаф раненого не выходить на сырой и холодный воздух, но Александр хотел узнать причину случившегося шума.

Вышед на крыльцо, он увидел казаков, которые тащили что-то к нему на двор.

– Что это такое? – спросил Пустогородов.

– Дыду, ваше благородие! – отвечал один из телохранителей Александра. – У этих казаков души нет – хуже собак!

Александр подошел к мальчику: он был обрызган кровью, тело его едва было тепло; все усилия привести тавлинца в чувство остались напрасны. Он испустил дух.

Александр расспрашивал, что случилось с мальчиком.

Дыду поздно вечером выехал вооруженный из станицы верхом. Никто на выезде не останавливал его: все знали питомца капитана Пустогородова. Он спустился по балке к Кубани и направлял коня на брод, оглядываясь на все стороны. Казаки, лежавшие в секрете за кустами, приняли было его за хищника, но видя, что он один, окликнули по-русски. Он выхватил молча ружье из нагалища. В это время секрет выстрелил по нем; мальчик поскакал по узенькой тропе, проложенной в кустах, наехал на другой секрет, который, слышав выстрелы, сделал по нем залп и попал в него; однако мальчик поворотил лошадь и бросился в Кубань; он попал на глубокое место, где обняв коня, поплыл вдоль берега.

Казаки успели зарядить опять ружья и, следя взором за плывущим седоком, слышали, как он вполголоса бормотал: «Алла ла ил алла!» Это заставило их вторично дать по нем залп. Когда Пшемаф приехал, лошадь мальчика только что выведена была на берег, а Дыду лежал без чувств на земле. Ружье висело на нем, он был пронизан насквозь четырьмя пулями. По следу, еще от первого секрета, виднелась кровь.

Пшемаф похвалил казаков, уверяя, что сам капитан одобрил их бдительность на секрете и меткие выстрелы.