Москвичи и черкесы

– Ужели вы, Александр Петрович, не оскорбляетесь такою на вас клеветой?

– Если б и оскорблялся, к чему послужило бы это сознание? Совесть и товарищи ни в чем меня упрекать не могут; знакомые не поверят клевете, до незнакомых мне дела нет; к тому же в настоящее время трусов не существует. Вот если б меня отдали под суд, тогда я стал бы поневоле оправдываться.

– Да вы ничего не получите!

– Пшемаф! Это будет не в первый и не в последний раз; разве со мною одним это случается? Зато вы видите, как я служу, лишь бы только не могли придраться ко мне: впрочем, брань и хула нечестного – хвала честному.

Доложили о полковнике. Пустогородов приказал просить его, взяв с Пшемафа слово молчать о донесении.

Tis not harsh sorrow, but a tenderer woe,

Nameless, but daer to gentle hearts bellow,

Felt without bitterness – but full and clear,

A sweet dejection – a transparent tear.

Почтенный полковник, войдя к Александру Петровичу, с искренним участием расспрашивал о состоянии его раны. Потом, подавая больному бумагу, промолвил:

– Прочтите, Александр Петрович! Я получил нынче предписание, которое, быть может, будет вам неприятно, но что же делать, черт возьми!

– Ты поедешь домой! – сказал Александр, поцеловав Айшат, у которой вместо ответа засверкали крупные слезы.

– Когда же вы думаете их отправить, полковник? – спросил капитан.

– Да дня через три надо будет.

Айшат сидела на кровати словно пораженная громовым ударом; слезы градом катились из глаз ее без малейшего кривления; странно было видеть это плачущее личико, сохранившее всю свою ясность; но могло ли оно быть иначе, когда скорбь ребенка была сердечная, непритворная?

Дыду, увидя плачущую Айшат, спросил на своем языке, о чем она печалится, и когда узнал, его черты внезапно изменились, бледность покрыла щеки – все в нем выражало страх и опасение. Он устремил вопросительный, полный скорби взор на капитана, который кивнул только головою.

Мальчик опустил глаза, слезы лились из глаз его. После минутного молчания он спросил:

– Куда же повезут нас?

Но Александр не мог отвечать и взглянул на отца Иова. Священник понял его и рассказал все мальчику.

Дыду внимательно выслушал: поднял вдруг голову, пристально посмотрел на священника и щелкнул языком.

Капитан, к несчастью, погруженный в задумчивость, не слыхал этого решительного, отрицательного знака тавлинцев; отец Иов не понимал его значения.

День медленно клонился к вечеру, длинный, как те дни, когда постигает нас печаль.

Дыду много говорил по-своему с Айшат, девочка безмолвно слушала и только изредка вопросами перерывала речь маленького тавлинца, Дыду был особенно ласков с Александром и во весь день не спускал с него глаз.

Вечером приятели Пустогородова играли в карты. Бесчувственный Николаша дивился грусти брата, старался его развлечь, но тщетно.