Московский инквизитор

Посмотрев на часы, он понял, что идти в управление уже поздно, и отправился в гостиницу. О том, что он вдрызг разругался с Гуровым и перебрался в другой номер, он не жалел — в конце концов, должен же был хоть кто-то сказать ему правду в глаза. А если Лева так ничего и не поймет, значит, так тому и быть! В гостинице он вошел в уже свой номер, разделся и лег спать — прошлой ночью практически ведь и не спал.

А вот у отца и сына Сидоркиных, когда он ушел, разговор еще не закончился.

— Папа, я Зотова хорошо помню и ничего не забыл, — сказал Михаил. — И не простил! Но на фоне Зойки он выглядит человеком порядочным. Он-то, по крайней мере, не врал, не подличал, не воровал и детей действительно любил."

"— Да найдем мы на место Зойки хорошего человека, — успокоил его отец. — Поищем и найдем.

— Папа, ты этому полковнику веришь?

— Не абсолютно, но да, — кивнул старик. — Он, конечно, хитрит, но у него ведь служба такая. Да и какой настоящий русский мужик без хитрецы? Без нее и черта в дурачка не обыграешь, и сам можешь в дураках остаться.

— А что ты о Гурове думаешь?

— Не знаю пока, я же его не видел. Справки я о нем навел — тот еще волчара, но мужик вроде бы порядочный, подлостей никому не делает да и начальству не кланяется. Слава о нем, во всяком случае, именно такая идет. Но гонору, все говорят, как у сучки блох, аж впереди него бежит. Ошибки свои признать для него — нож острый. Вот Крячко, например, сначала человек, а уже только потом мент, а Гуров — наоборот: он по сути своей мент, может, даже родился таким, а уже только потом — человек. Несчастный он! Жизнь свою не прожил, а прослужил! Он ее, по сути, и не видел.

— Знаешь, у меня парнишка есть один, из новеньких… Ну, тот, что мне насчет останков позвонил. Так он Гурова тоже несчастным назвал.

— Так это только слепой не увидит, — отмахнулся Егорыч и раздраженно спросил: — Ты мне все-таки скажи, почему не приказал те останки закопать?

— Папа! Если бы был один, я бы так и сделал, собственными руками. Но там были таджики, которые со временем выучат русский язык и обязательно кому-нибудь об этом расскажут, да и охрана моя. Сегодня они мне служат, а завтра — другому, ему и доложат. Зачем же кому-то козыри против себя давать? — объяснил Михаил. — Я безусловно верю только тебе, маме и жене.

— Трудно тебе, сынок, — вздохнул Егорыч. — Мне-то было на кого опереться — время было другое, да и люди моего поколения более честными были, а вот тебе все приходится одному тащить.

— Ничего, папа, я справлюсь, — улыбнулся ему Михаил. — Когда ты рядом, мне ничего не страшно.

Он, как в детстве, прижался головой к плечу отца, и лицо у него сейчас было совсем не властное и жесткое, а «домашнее» и даже детское, но таким он позволял себе быть только среди своих.