Московский полет

водил кинооператора по лагерю и комментировал все, что видела камера: и болотное кладбище, где похоронены не дожившие до свободы диссиденты (в том числе украинский поэт Василь Стус), и бетонную камеру-одиночку, в которой N. провел восемь лет своего последнего срока (крохотное зарешеченное окно, откидная железная койка, параша в углу), и тесный дворик для прогулки зеков – классический кирпичный колодец с вышками по углам.

Здесь, именно в этой тюрьме, окруженной гнилыми болотами, годами держали знаменитых советских диссидентов, и здесь они сидели и умирали под бравые сводки с колхозных полей, которые с утра до ночи передавало тюремное радио. И никто из них не знал, что где-то на воле происходят митинги и демонстрации в их защиту, что о них пишут в западных газетах и что правительства западных стран вручают Кремлю ноты в их защиту. Тюремное радио об этом молчало, а все, что знали зеки из политических новостей, – это что советские войска вошли в Афганистан, а их главный тюремщик Юрий Андропов стал главой государства!

И я вдруг представил себе ту полнейшую безнадегу, которую приносили эти сообщения в камеры мордовского лагеря. Там, за болотами, в тысяче километров от этого лагеря, сталинско-брежневские сотоварищи давали балы, стучали ботинком по трибуне в ООН, перекрашивали в красный цвет половину мира и завоевывали космос. А здесь? Господи, чем же жили тогда узники этих каменных клеток? Какой надеждой? На что? Даже при «либеральном» Горбачеве понадобилось четыре года гласности, сотни народных демонстраций и запросов Запада, чтобы Кремль приказал открыть ворота этого лагеря и выпустить из него еще живых…

Но вот кинокамера вместе с тысячами ликующих эстонцев встречает N. на таллиннском вокзале, и толпа несет его на руках через город. Он в тюремной робе и брит наголо, а вокруг – Эстония 1988 года, Эстония, над которой гуляет ветер близкой свободы.

Кончился фильм, мы вышли из кинотеатра и…

Нет, мы не смогли выйти из кинотеатра.

Тысячи полторы 20-летних эстонцев шли по узкой таллиннской улице плотными рядами, в цветастых национальных нарядах, пели и выкрикивали что-то по-эстонски – наверно, призывы о выходе из СССР! Они шагали по брусчатке мостовой и по узкому тротуару, а N., символ их борьбы, отсидевший за их победу 16 лет, оказался прижатым к дверям кинотеатра. Он стоял там, не узнанный ими, старый, седой и сутулый, а потом, когда прошла демонстрация, он снова повел нас в гостиницу и стал опять рассказывать о лагере. И я вдруг с ужасом понял, что он всей психикой все еще там, в каменном мешке своего тюремного прошлого, что он болен этим прошлым, как человек, чудом вынутый живым из расстрельных могил Куропат.