Московский полет

Разве не соратники Сталина и Берия – живые, а не муляжные, как тут, на балу, – накачивают по ночам Москву войсками? И если сейчас из этого зала выйдут к тем войскам актеры, загримированные под Берия, Ворошилова, Молотова, и скажут: «Артиллеристы, Сталин дал приказ!..» – не ответит ли многомиллионная и живая еще армия тех сталинских соколов зычным «Ура!» и радостным кличем русских антисемитов: «Бей жидов, спасай Россию!»?

«Прихрамывая, Воланд остановился возле своего возвышения, и сейчас же Азазелло оказался перед ним с блюдом в руках, и на этом блюде Маргарита увидела отрезанную голову человека с выбитыми передними зубами…

– Михаил Александрович, – негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые, полные мысли и страдания глаза. – Все сбылось, не правда ли? – продолжал Воланд, глядя в глаза головы…»

Конечно, вместо того чтобы цитировать роман «Мастер и Маргарита», я мог бы процитировать свой неопубликованный роман-предсказание и, листая страницы с описанием гражданской войны в России, спросить у своих западных издателей, которые отказались этот роман печатать: «Все сбылось, не правда ли?»

Тут, прервав мои фантазии, ко мне подошла ассистентка Виктора Мережко и сказала:

– Виктор Иванович просит вас в кадр.

В 16.00 я подошел к издательству «Комета». В руках у меня был большой букет свежих крымских роз, а в кармане – разрешение на эмиграцию и билет на самолет «Москва – Вена». На календаре было 26 августа 1978 года, я в последний раз мог поздравить Аню с днем рождения.

Помню, как я остановился на троллейбусной остановке, возле киоска «Соки – воды», выпил стакан газированной воды, потом прошел по Садовому еще двадцать шагов. Здесь, на стене длинного желтого дома, рядом с деревянной дверью висела квадратная светло-синяя вывеска «Издательство «Комета», орган ВЦСПС». Я опять остановился, трусливо набрал воздух в легкие и только после этого открыл высокую дверь. С того момента, как Аня уехала из квартиры Семена на Бескудниковском бульваре, прошло больше двух лет, и за эти два года мы не только не виделись, но даже не обменялись традиционными телеграммами в дни рождений. Но теперь, накануне отъезда из России навсегда, я не мог не проститься с ней. За дверью, на высоком, как в баре, табурете сидел старик в сером потертом пиджачке и с янтарным мундштуком в желтых прокуренных зубах.

– Вы до кого? – спросил он с украинским «до кого» вместе русского «к кому».

– К Муравиной Анне Павловне.

Он встал со стула, открыл обитую черным дерматином дверь и спросил у кого-то:

– Анна Павловна тута?

Ему что-то ответили, он повернулся ко мне и сказал:

– Проходьте. Она в конце коридора, направо.