Московский полет

А я не могу сказать ей, что я американец, и назначить свидание в Париже или Нью-Йорке – рядом с нами постоянно торчит сторож вагона-ресторана, он в упор пялится на нас своими любопытными глазами, ему дико интересно слушать нерусскую речь. Да и я еще не верю до конца в то, что это не ловушка, и продолжаю постыдно играть самого себя двадцатилетней давности – советского кинорежиссера. Хотя в Париже опубликовано четыре моих романа.

И так мы говорим ни о чем до двух часов ночи, пьем боржоми и обмениваемся адресами – Полин дает мне свой парижский адрес, а я ей, как последний лгун, – свой бывший московский.

А утром в 7.20 поезд приходит в Москву, я везу Полин в такси на Красную площадь, говорю «Бон вояж!» и приказываю водителю:

– А теперь на юго-восток. Вторая Кабельная, дом 28. За скорость плачу вдвойне.

Был жаркий июль. Я жил под Москвой, в Доме творчества Союза кинематографистов. Тогда это было нечто вроде элитарного санатория, попасть в который могли только киносценаристы, режиссеры, операторы и художники кино. Говорят, что этот Дом творчества – большой двухэтажный особняк, сохранившийся с дореволюционных времен, и парк над Клязьмой-рекой – подарил советским кинематографистам лично товарищ Сталин в 1936 году. Он считал, что здесь, в лесной тишине и при немыслимом по советским стандартам комфорте (коттеджи, столовая, кинозал, бильярдная и библиотека), советские кинематографисты будут создавать новые шедевры социалистического реализма, которые еще больше прославят советский строй.

Я представляю читателю полную свободу для фантазий на тему, что именно происходило в этом легендарном Доме творчества с 1936 по 1967 год, то есть до того, как я попал туда впервые. С 1967 по 1978-й я жил там регулярно по нескольку месяцев в году и, попав на Запад, все собирался написать книгу о советских кинозвездах, которые были моими соседями, партнерами по бильярду и собутыльниками в шумных и тихих ночных выпивках. В доносах, которые приходили потом в правление Союза кинематографистов, милицию и райком партии, эти вечеринки почему-то назывались «оргиями». Но с годами и эта книга-блондинка ушла от меня в зыбкую ретроспективу прошлого, оставив в памяти только несколько эпизодов, не имеющих к оргиям никакого отношения и тем не менее сияющих, как «живые картинки» в «волшебном фонаре» моего отца.

Представьте себе теплый июльский день, чистый лесной подмосковный воздух, старый, запущенный парк с узкими дорожками и небольшой, на три комнатки и веранду, коттедж на берегу узкой Клязьмы. На залитой закатным солнцем веранде сидит на корточках молодой советский кинорежиссер Вадим Плоткин и, громко ругаясь матом, кормит крохотных птенцов-воронят.