Народы моря

Хоть и стою в тени от щита, положенного на вкопанные в землю столбы, но в доспехах не просто жарко, а очень жарко. Кажется, что огонь из камер добрался и до меня. Снять их не могу, потому что не знаю, когда пойду в атаку.

Дым начинает редеть, потом разделяется на три. В тот момент, когда все три становятся еле видны, я наконец-то замечаю, что куртина начала проседать и крениться. Точнее, сперва вижу, как засуетились сидонцы на сторожевом ходе. Наверное, почувствовали, что она начала крениться и трескаться, и перебежали на соседние. Почти над камерой в стене образовалась кривая вертикальная трещина. От нее побежали влево и вправо мелкие горизонтальные, более тонкие, из-за чего напоминали ветки деревьев. На расстоянии метра три от первой, появилась вторая вертикальная трещина и быстро обзавелась горизонтальными «ветками». Глухо ухнув, будто надорвалась, часть куртины между трещинами вдруг осел метра на два и очень медленно начал крениться наружу. Я вдруг обратил внимание, что стало необычно тихо. Замолкли мои воины, замолкли сидонцы. Только куртина, разделившаяся на три части, потрескивала, точно ломались трещины-«ветки». Падение средней части вдруг ускорилось. Рухнула сравнительно тихо, но облако коричневатой пыли подняла такое, что несколько секунд ничего не было видно. Когда пыль осела, примерно в центре куртины был проем шириной метров пять в верхней части и около трех в нижней, где груда обломков была высотой с метр.

Вот тут и раздался вопль радостного торжества, изданный сотнями или даже тысячами глоток. Прям, как на стадионе, когда хозяева забивают гол.

— Трубите атаку! — крикнул я трубачам, которые стояли метрах в пятидесяти от меня, после чего помахал рукой в сторону разрушенной куртины, призывая тех воинов, кто был рядом, присоединиться ко мне, идущему на штурм.

Впрочем, многие и без моей команды уже бежали туда. После пронзительного рева медных труб штурмовать город начали со всех сторон. Остальным придется карабкаться по лестницам и отвлекать на себя защитников города, чтобы не сбежались все к пролому."

"Выпавший кусок куртины лег так, что верхняя грань была наклонена, не пройдешь по ней. Пришлось карабкаться по обломкам. В доспехах, с щитом в одной руке и саблей в другой делать это напряжно. Вот где в очередной раз убеждаюсь, что война — это тяжелый физический труд. И моральный — переступаю через труп воина, шагавшего впереди. Стрела попала ему в шею спереди и вышла в верхней части спины. Белый костяной наконечник игольчатого типа был окрашен алой кровью, а древко пропиталось ей и потемнело. Успеваю подставить щит, о который звонко ударяется другая стрела и падает к моим ногам. Наступаю на нее возле сломанного костяного наконечника.