Удар «Молнии»

От стекловаты горели руки, лицо и резало глаза…

Оставалась надежда на то, что его станут искать. Группа «Щит» из полусотни бойцов была сформирована на базе «Молнии» специально для Приднестровья, чтобы взять под охрану остатки оборонной промышленности, не уничтоженной «румынами». Ликвидация бродячих снайперов была делом побочным, попутным, и занимались ею всего два человека да пятерка приданных им казаков. Тучков знал, в каком районе находится Головеров, и до того момента, как он спустился в теплосеть, постоянно поддерживал с ним радиосвязь. Но батареи к тому времени уже подсели и рация под землей отказала сразу. Казаки, бывшие с Глебом, в это время прочесывали девятиэтажный жилой дом, откуда стрелял снайпер. Они могли бы, спустившись вниз, увидеть открытый люк, однако артобстрел начался, когда казаки были на верхних этажах. Теплокамеру завалило плитами, обрушенными от попадания крупнокалиберного снаряда в панельный дом…

Марита сломалась лишь после того, как попыталась убить Глеба и лишилась последнего карабина. Она испугалась, когда увидела в тусклом свете фонарика разорванную пулей мышцу на плече, серый пороховой ожог от выстрела в упор и кровь. После суточного блуждания в подземельях на них не было ничего чистого, чтобы перевязать или хотя бы закрыть рану. Распечатанный перевязочный пакет в нарукавном кармане давно размок и пропитался грязной водой, тельняшка под камуфляжем была еще грязнее. К тому же следовало промыть рану, очистить от ниток, попавших с разорванной одежды, и ржавчины, — Глеб после выстрела машинально зажал рану рукой. Заражение крови было обеспечено.

— Мне известно, что надо делать, — вдруг сказала Марита.

Головеров тоже знал, что нужно делать, но под рукой не было ни посуды, ни даже автомата с подствольником, который часто заменял стакан. К тому же он сутки не пил воды и не ощущал никаких позывов…

Сначала Марита вымыла мочой руки, затем несколько раз смочила и отжала перевязочный пакет, затем сняла спортивные брюки, трусики и встала над плечом, пропустив его между ног.

— Свети мне, — попросила она.

Рану жгло от мочи хуже, чем от йода или спирта. Марита промывала ее струёй, цепляла ноготками и выдергивала нитки, ржавчину и снова промывала, экономно расходуя «антисептик».

— И откуда у тебя берется, — проворчал он, слушая шипящую возле уха струю.

— Долго терпела, тебя стеснялась, — прибалтийский акцент ее как бы выхолаживал слова, делал их бесчувственными, невыразительными.

Глеб чуть не выматерился. Мир превращался в дурдом — другого определения невозможно было подыскать, — если женщины не моргнув глазом хладнокровно стреляли в мужчин, но при этом стеснялись писать в их присутствии. Это не поддавалось логике и здравому рассудку.