Обет молчания

Мы ведь выполнили условие.

— А если они их сожгут?

— Пусть лучше сожгут, чем пустят в дело.

К обеду самолета тоже не было.

— У самолета шасси и еще закрылки заело и дверь не закрывается. Теперь борт ремонтируют и в самое ближайшее время…

Не понравились Осману эти отговорки! Он уже привык к своей новой роли, привык, что его слушают и подчиняются все, в том числе президенты. Власть сильно портит людей. Быстрая власть — портит быстро.

— Я не буду ждать! Самолет должен быть готов через час! Или… — Он что-то приказал боевикам.

Те убежали и приволокли картину известного художника, известную каждому. Мировое достояние… В любом каталоге…

— Ставь вон туда!

Женщина на портрете безучастно смотрела на боевиков, чемоданы, на Османа. Она триста лет так смотрела и столько уже видела!

— Зовите сюда репортеров. Всех! Я сказал! — приказал Осман.

Сквозь оцепление, сквозь полицейских в бронежилетах, рогатки с колючей проволокой, заградительные ленты потянулась цепочка журналистов и телевизионщиков с камерами на плечах.

Поднялись по ступенькам, вошли во дворец, замерли в нерешительности.

— Сюда!

Встали рядком, не понимая еще, зачем их пригласили. Смотрели на картину.

Боевики привели заложницу, молодую, симпатичную девушку, которая испуганно оглядывалась по сторонам.

— Пусть там стоит!

Девушка замерла, боясь пошевелиться.

— Мне нужны машина и самолет. Через час, — сказал Осман. — Если их не будет… — Он оглянулся на женщину и на портрет. — Если транспорта не будет, то я… я зарежу заложницу или порежу картину.

Заложница вздрогнула, хотя, кажется, не поняла, о чем он говорит. Но поняла, что ее не ждет ничего хорошего.

Женщина на картине продолжала приветливо улыбаться. Ей не страшно было умереть. Она уже умерла — триста лет назад.

Осман встал и подошел к заложнице. В руках у него был нож."

"Он ухмыльнулся нехорошо, ухватил заложницу за волосы, откинул ее голову назад, открыв шею, и провел лезвием поперек горла, имитируя казнь.

Девушка испуганно вытаращила глаза и мелко задрожала. Она уже готова была принять смерть. Но это была еще не смерть!

Все напряженно затихли. Журналисты замерли и даже забыли снимать «картинку».

Осман оскалился… Поднял нож и, чиркнув, отрезал заложнице волосы под самые корни, так, что показалась кожа. Поднял их с пола, отбросил под ноги.

И все вдруг поняли, что он не шутит. Что он может, что готов точно так же перерезать ей горло. И так же, как волосы, бросить им под ноги ее голову.

Осман повернулся и подошел к картине. Встал, расставив ноги, взглянул на портрет, который не вызвал у него никаких эмоций, — баба как баба. Как заложница. Не всё ли равно… Смачно плюнул в картину. И по лицу, по глазам, по губам неизвестной женщины потекла, стала сползать вязкая от табака слюна. И это было страшно.