Обет молчания

"

"— Хорошо, действуйте, как считаете нужным, — согласился Директор. — Но я бы на вашем месте лишнюю панику не поднимал.

По большому счету, никаких разрешений не требовалось. Главный Телохранитель уже перевел свою команду на усиленный режим. Он был слишком близок к «Первому», чтобы быть беспечным. В отличие от прочих, которые осуществляли охранные мероприятия, сидя в тихих кабинетах, или тащили службу в спрятанных в лесах казармах, он трудился «в поле», причем в непосредственной близости от охраняемого объекта. Пульки и фугасы, назначенные «Первому», могли рикошетом продырявить и его шкуру. Вернее — вначале его!

Так что у него были стимулы не расслабляться. Любое внештатное событие он предпочитал истолковывать как угрозу. И это происшествие его насторожило. Не испугало — нет. Для испуга поводов не было — слишком всё явно и где-то даже демонстративно. Когда пугают — всерьез не бьют. Это аксиома. Страшна та угроза, о которой не предупреждают, которая как гром среди ясного неба, как кинжал в спину. Но было в этом происшествии много непонятного, а непонятное рождает тревогу. Кто и какие цели преследовал, передавая столь рискованным образом пустой конверт? Гадать бессмысленно. Нужно было просто ждать.

Если злоумышленник хочет что-то передать «Первому», он повторит попытку. Если хотел попугать — попугает еще. А если больше не объявится, то и слава богу! Но что-то подсказывало Главному Телохранителю, что преступник не исчезнет, что он еще даст о себе знать…

* * *Письмо до адресата не дошло.

И не должно было! Кто бы его передал! «Хозяина» оберегают от любой информации, которая может вызвать его неудовольствие. Ну, и чтобы свою голову сохранить. Такова наша, испокон века, традиция. А то, не дай боже, узнает батюшка-царь про какие-нибудь народные волнения или казнокрадство в своем окружении, осерчает и голым задом на кол посадит! А это больно.

Вот и строят у нас потемкинские, с хлебом-солью и счастливым населением, деревни. Раньше так было, и теперь. Прежде с крашеными заборами, теперь со свежим, вчерашней выпечки, асфальтом. Везут по деревням самодержца, проводят окрест, к народу допускают, который ликует и благодарит батюшку-царя за счастливую жизнь и ручки целует. И все довольны. Самодержец, что народ свой увидел, и народ, который полушку по-легкому срубил.

Как следствие, «Первый» обо всем узнает последним. Нередко уже на эшафоте, под топором палача. Видит толпы злобных зевак, пришедших полюбоваться, как их государю башку сносить будут, прозревает и вопрошает: а где те поселянки в кокошниках и парубки белозубые, что за счастливую жизнь меня благодарили? Отчего подле эшафота такие несимпатичные рожи? И почему меня мой народ не спасает, он ведь меня так сильно любит? А нет того народа и не было никогда.