Обет молчания

И даже слегка переусердствовали, не взяв, как им предписывалось, ни одного, которого можно было бы допросить, пленного. Потому что, встретив отчаянное сопротивление и потеряв в первые мгновения боя семерых своих, сильно осерчали. Бойцы дали маху. Но их ошибку исправил Резидент.

— Сколько у тебя людей? Всего? — Главарь молчал.

Судя по всему, он был не из робкого десятка и понимал, что никакие признания его не спасут, что он хоть так, хоть так — покойник.

— Ты ведь все равно все скажешь! — пообещал Резидент.

И сам на себя разозлился.

Он разговаривал точно так же, как говорили с ним. Он произносил те же самые слова и те же угрозы. И собирался делать то же самое, что делали с ним они.

Он был жертвой — стал палачом. Стал таким же, как они!

Но что поделать — такой уж жанр! С мизансценами и текстом, который должен ему соответствовать. И со словами — понятными и доходчивыми. Им — понятными.

Именно поэтому он выбрал язык, на котором они говорили с ним! Чтобы его понимали. Чтобы — он понимал! Без переводчика! Чтобы понял, что чикаться с ним никто не намерен. А намерены вытянуть из него все, что он знает, причем как можно быстрее, и поэтому любой ценой. Пока еще есть шанс покончить с его людьми разом, до того как они разбегутся по стране, растворившись в ее многомиллионном населении…

— Ну так что?

Пленник молчал, с ненавистью глядя на Резидента, бывшего недавно его пленником.

— Смотри, как бы жалеть не пришлось, — недобро усмехнулся Резидент.

И вытянул из-под стола железную трубу. Которую продемонстрировал. В действии. Ткнув в висящую плетью руку пленника. Несильно ткнув. Но так, что тот дернулся и замычал.

— Сколько у тебя людей и где они?

Пленник молчал.

— Сколько у тебя людей? — повторил Резидент. И ударил сильнее. И точнее. Ударил по ране.

Пленник взвился и взвыл.

Он не испытывал ни торжества, ни радости, оттого что может долбить своего врага трубой по открытой ране, что может отомстить своему врагу. Там, в подвале, еще не остыв от пыток, он, наверно, получил бы удовольствие, причиняя ему физические страдания, видя, как он корчится от боли. Но теперь, спустя несколько часов… Теперь было поздно!

Сейчас им руководила не месть, а необходимость, и поэтому бить беззащитного, безрукого, не способного оказать никакого сопротивления человека было неприятно. Гораздо неприятней, чем стрелять в него там, в доме.

Но не бить было нельзя!

Потому что ситуация была как… на фронте.

— Сколько у тебя людей?

И снова молчание…

Если он продержится еще хотя бы пять минут, то с «физическими мерами» придется завязывать и использовать «химию», а это — время…

— Сколько у тебя людей?

И снова тот же вопрос:

— Сколько?

И вдруг, ломая навязанный ему стереотип, проорать, изображая психа:

— Хватит молчать!..