Молчание сфинкса

— Да Кирюшку Мячикова — развратника, душегуба! — хором гневно вскричали старухи. — Кирюшку — бестию бесстыжую! Он это, он — больше некому. У кого б рука на отца нашего благочинного поднялась?

Катя отметила, что для кого-то отец Дмитрий в этом доме был «отец благочинный», а для кого-то просто Митька. Но в деле что-то сдвинулось с мертвой точки. И это было так неожиданно, что и верилось с трудом. Но по крайней мере, уже трое свидетелей прямо называли фамилию первого подозреваемого в убийстве — некоего гражданина Мячикова.

— Где можно найти этого Мячикова? — спросила Катя: эх, где наша не пропадала? А вдруг? Пока Никита разговоры разговаривает, она возьмет и лично задержит преступника!

— Щас, как же, найдете вы его, проклятого… Его, наверное, и след уж давно простыл, — обнадежили ее старухи, заволновались не на шутку. — Прежде-то он все при церкви терся — плотничал, столярничал. Наш-то, наш-то отец благочинный такую змею пригрел на груди!

Катя решила, не откладывая, пойти к церкви — а вдруг этот Мячиков все еще там?

— Будьте добры, выпустите меня, — попросила она. И старушки (даже девяностопятилетняя теша, громко стуча костылями) повлекли ее через весь дом к выходу. Миновали комнату отца Дмитрия, и Катя невольно остановилась: сколько книг! Стеллажи от пола до потолка везде. У настоятеля была обширная библиотека. А кроме книг, в комнате был только простой письменный стол с пишущей машинкой, икона Заступница Казанская в красном углу, вытертый ковер на полу да картина а духе передвижников на какой-то духовный сюжет…"

"Время в этом доме словно остановилось. Вот только когда именно? Машинка «Роботрон» на письменном столе была из семидесятых, коричневые с золотом корешки «Церковной истории» из девятисотых? А пожелтевшие военные фотографии в рамках? А православный календарь на стене с многолетием еще патриарху Пимену и русским иерархам? Он из каких времен?

Катя, сопровождаемая старухами, прошла и мимо комнаты, где Колосов, сидя на краешке кровати, беседовал с лежавшей на высоких подушках сестрой отца Дмитрия. Из комнаты пахло валокордином и мятой.

— Нет, нет, что вы, — донеслось до Кати. — У него не было врагов. Никогда. Мы живем тут уже тридцать лет. Всех знаем, все нас знают. У него никогда не было врагов, он любил людей, и люди платили ему тем же.

Любил людей… Катя вздохнула: кто вообще сейчас говорит так? Никто, кроме больной сестры священника — старой девы с бледным фарфоровым личиком. Катя вышла на улицу. За домом располагался хозяйственный двор, огород: пустые, аккуратно вскопанные грядки — урожай с них давно уже был собран, поленница дров, баня. В птичнике за сеткой квохтали куры, гоготали гуси.