Молчание сфинкса

Впечатление от этой сельской Палестины было такое, словно вы уже были здесь когда-то и все это видели, уехали, не обещая вернуться, и вот неожиданно для себя вернулись.

Сам дом отца Дмитрия Катю очень заинтересовал. Двери им открыла согнутая старушка вся в черном. Увидев удостоверение, она всплеснула руками и запричитала: «Убили, ой, убили!» Это, как оказалось, была одна из дальних родственниц покойной жены священника, восьмидесятитрехлетняя бабушка Соня. За бабушкой Соней в прихожую, где было не повернуться от отягощенной одеждой вешалки, источавшей запах воска и ладана, высыпали семидесятипятилетняя бабушка Маша и восьмидесятилетняя бабушка Павлуша (по паспорту Паулина Дементьевна Малинович-Лансере). На шум из боковой комнаты на костылях выползла и совсем ветхая девяностопятилетняя бабушка Ля (по паспорту Леокадия Платоновна Сварожич, приходившаяся тещей покойному).

Старушки обступили Колосова и Катю со всех сторон и, заливаясь горькими слезами, начали наперебой давать путаные и противоречивые показания. Иначе эту сцену казенным милицейским языком и описать было нельзя. И вообще этот дом, с узкими, точно пеналы, комнатками, высокими потолками, крашенными охрой полами, огромной жарко натопленной печкой и клеткой с волнистыми попугайчиками на крышке старого пианино, был таким до боли несовременным, беззащитным, осиротевшим и уютным, что у Кати вдруг сжалось сердце. Отец Дмитрий — и это было ясно с первого взгляда — был обожаемым центром этой крохотной, обособленной от остального мира вселенной. И он же был ее главным стержнем и опорой. И вот этой опоры не стало.

Сестру отца. Дмитрия шестидесятилетнюю Зою Ивановну известие об убийстве брата довело до сердечного приступа. Она лежала в своей комнате, Колосова впустили туда одного. С Зоей Ивановной он беседовал около часа. А Катя пыталась разговорить старушек, но они вели себя как-то странно. Например, восьмидесятилетняя бабушка Павлуша — Паулина Дементьевна Малинович-Ланвере твердила сквозь слезы: «Говорила, говорила я Митьке — не дело затеял. А он все свое, все свое. Упрямый стал, старый, вот и доупрямился, эх!» На что семидесятипятилетняя бабушка Маша с горечью возражала: «Бога побойся, он по-христиански поступал. А как надо било? Все камни бросали, и он бы свой бросил?»

«Тетерки! Как есть тетерки глухие, опять за свое: надо было, не надо было, — сердилась девяностопятилетяяя бабушка Ля, теща, дергала слабенькой высохшей ручкой Катю, за рукав куртки. — Наклонись-ка ко мне, девочка. Ты их не слушай, они из ума выжили. Ты меня слушай. Кто сотворил зло, тот и ответит. Вы его арестуйте только, сей же час арестуйте!»

— Да кого надо арестовать-то, бабушка? — осторожно спросила Катя.