Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

— Падет-таки, — сплюнул через зубы один из провожатых, и второй кивнул, соглашаясь:

— Не животина, а маята одна!

Андрей сперва не узнал Давыдова, хотя они были знакомы еще со времен австрийской кампании, смутился, когда не сразу узнал, оттого замешкался протянуть руку в ответ на приветствие вставшему со скамьи под образами бородатому мужику в крестьянском армяке. Видимо, для Дениса Васильевича подобное было не впервой, он только улыбнулся и сам схватил Андрея за ладонь, встряхнул ту легко.

— Здравствуйте-здравствуйте, mon cher ami

[413]! Надеюсь, дорога в мой скромный приют на эту ночь была для вас не особо трудной. Соседи наши не хватили по пути ненароком, не доставили хлопот? Они у меня суетливые! — засмеялся Давыдов, снова возвращаясь на место, знаками показывая прибывшим занять за столом места напротив него и его офицеров. — Ну-с, с какими вестями вы в мою обитель? И какими судьбами?

Андрей предоставил казацкому офицеру доложить до Давыдова суть дела

[414]и передать пакет от светлейшего, который тут же вскрыл и наскоро ознакомился с распоряжениями, отложив в сторону письма друзей и родных, доставленные вместе с теми. Сам же откинулся спиной назад, на бревенчатую стену избы, едва борясь с дремой, что навалилась вместе с теплом натопленной горницы и ароматами свежего хлеба. Усталость все же взяла свое, и он незаметно для себя соскользнул под тихие голоса в сон, в котором видел зеленый луг в Святогорском, вдыхал запахи свежескошенного сена и наблюдал, как идет среди высоких трав легким аллюром белая лошадка, неся на своей спине всадницу в жакете василькового цвета. Развевался на ветру газовый шарф, повязанный на тулье женской шляпки. Будто крылья ангела за ее спиной…

— Andre! Andre! — звали издалека его. А после какой-то странный тихий плач раздался за спиной, будто кутята скулят в псарне, лежа подле только родившей их гончей.

Фудра! Андрей резко открыл глаза и выпрямился на скамье. Та лошадь во дворе — неужто Фудра?! Обернулся к нему тотчас от письма, которое читал в скудном свете свечи в плошке, Давыдов. В горнице уже было тихо — спали на лавках и на полу вповалку офицеры, ушла в другую комнату хозяйка.

— Разбудил-таки вас мальчишка? Все никак в толк не возьмет, что нет нужды бояться, — Давыдов кивнул головой в сторону темного угла, где Андрей с трудом различил очертания худенького тела, свернувшегося калачиком на овчинном зипуне на полу подле печи. Именно оттуда и доносилось тихий плач. — Страшно ему сердешному! Не думал, что война — это не в солдатики подле юбки няньки играть.

— Проше, панове! — раздалось тут же из угла.