Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

"

"— Qu'entendez-vous par l`a?

[372]— бросила Анна холодно ему в спину, выпрямляясь на козетке гордо, и он оглянулся на нее от окна, смело встретил ее взгляд. О, как же она будоражила его кровь — сильная духом, неприступная, гордая, когда надо было бы молить о пощаде и… милосердии! Они долго смотрели в глаза друг другу через всю комнату, а потом он медленно проговорил:

— Ступайте в свои комнаты, пока кто-то не хватился вас… пока не увидели, — а потом, когда она уже была в дверях, снова заговорил, заставляя ее замереть на пороге. — Я не смирюсь, Аннеля, слышишь? Ты все едино уедешь со мной. Моей! Рано или поздно. Ainsi soit-il!

[373]

Анна открыла рот, чтобы ответить, да так и замерла на месте, расслышав какой-то звук, донесшийся со стороны передней. Влодзимир тут же бросился к окну, распознав стук во входную дверь, выглянул на подъезд, скрываясь за занавесью.

— Это не французы, — коротко сказал он испуганной Анне. — И не лесные обитатели. Телега. Ее возница, видно, в двери стучит…

И Анна вдруг вспомнила, как возвращались в Милорадово в конце лета, как встретили на дороге одинокую телегу, везущую раненого. Кровь на бинте под цвет ментика. Белая кожа рук и лица. Отчего стучат к ним? Кого привезла на этот раз к ним на двор телега?

И она побежала со всех ног к передней, чувствуя, как колотится сердце в груди, как медленно слабеют колени при мысли о том, кого она увидит среди намокшего от моросящего дождя сена. А потом вдруг подумала, а вдруг это Андрей, и с трудом сдержала крик, и радуясь тому, что возможно увидит его спустя столько дней разлуки, и пугаясь, что он может быть смертельно ранен. Как Бранов тогда…

Заспанный швейцар вглядывался в лицо, прильнувшее к стеклу с той стороны, пытаясь понять, кого принесла нелегкая в эту непогоду да такой поздний час. Анна толкнула его к двери от окна, распознав в этом белом пятне лицо денщика брата. Петр. Не Андрей. Она замерла только на миг, а потом выбежала прямо под дождь к телеге, что стояла у подъезда, не обращая внимания на морось дождя, на то, что домашние туфли промокли вмиг, на то, что потеряла еще в передней шаль.

— Петруша! Петруша! — со всхлипом протянула руки через борта телеги к приподнявшемуся в ней брату. Тот тут же привлек к себе ее, обнял крепко, слегка приподняв с земли, обжигая жесткой щетиной нежную кожу лица, стал целовать, отвечая на ее поцелуи.

— Господи, Петруша! Хвала Богородице! — Анна никак не могла наглядеться на брата, гладила его плечи, хватала и отпускала его ладони. — Ты вернулся! Ты живой! Хвала Богородице!

— Надобно бы в дом, — проговорил брат хрипло, и она нахмурилась — не хворает ли? Но нет — ладони и лоб были холодные, горячки не было.