Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)

– Поздравляю, Руслан, – искренне произносит Арина и поднимается, чтобы его обнять.

– Спасибо, Ариш, – отвечает папа тихо, сжимает в руке сложенные в трубочку документы.

Поворачивается в мою сторону и… его лицо становится каменным.

Боже.

– В кабинет, – дребезжит голос отца, рассекая воздух.

В душе враз леденеет всё. Просто Арктика... Сердце коркой покрывается.

Он никогда со мной так не разговаривал.

Никогда.

Папа вообще при мне ни с кем таким тоном не общался. Перевожу взгляд на дядю Арсения, который уперев руки по бокам, смотрит на меня то ли с сожалением, то ли с подозрением.

Пожимает плечами неопределённо, затем обращается к супруге:

– Поехали домой, малыш. Сами они разберутся.

Арина растерянно смотрит на меня. В её эмоциях не сомневаюсь, она мне сопереживает как может.

– Мы и правду поедем, – тяжело вздыхает, откладывая фартук. – Помни, что Руслан твой отец и плохого тебе не хочет.

Киваю словно в замедленной съёмке и позволяю себя обнять. Окунаюсь в безумно приятный, нежный аромат духов. Ласковые, материнские руки Арины поглаживают мои плечи. Хочется замереть здесь и… оттаять.

Нестерпимо хочется теплоты… и человеческого участия…

– Я долго буду ждать? – слышится лютый отцовский голос из коридора.

– Беги, – кивает Арина, вздыхая тяжело.

Поворачивается к мужу и обнимает за талию, словно теперь ищет поддержки от него.

У неё есть дядя Арсений.

А у меня никого нет! Разве это справедливо?

Выхожу из гостиной и направляюсь в кабинет. Дёргаю на себя дверь, пытаясь вложить в руки всю силу, какая осталась.

– Сядь, – говорит отец, стоя у окна.

Изучаю широкую спину, мерно вздымающуюся от тяжёлого дыхания.

– Пап, – начинаю снова реветь.

– Я сказал, сядь, – цедит он со злостью, резко поворачивается ко мне. Проходится глазами с ног до головы и чуточку смягчается. – Сядь, и мы поговорим, дочь.

Тело не слушается, но я всё же добираюсь до стула в центре кабинета. Усаживаюсь поглубже, подтягиваю ноги к туловищу, обнимая их руками. Подбородок упираю в коленки и за отцом наблюдаю.

Хуже мне ещё никогда не было…

Отец ещё раз оборачивается и, отведя взгляд, проходит к столу. Смотрит на бумагу прямо перед собой.

Сжимает и разжимает кулаки, прячет руки в карманы строгих, чуть помятых брюк.

– Скажи, Мия, я допустил какую-то ошибку в твоём воспитании?

Округляю глаза от смертельной обиды. Бережно собранные Ариной внутренние опоры в моей душе снова рушатся…

Только теперь уже навсегда.

Я думала, самое больное – это когда Мирон от меня отвернулся и притащил сюда Ладу…

Нет…

Самое больное, это когда от тебя отворачивается самый близкий человек. Даже не пытается тебя понять, спросить… а вот так…

Обвиняет.

Холодно. Как чужачку.