Моя гениальная подруга

Отец очень меня хвалил и с того момента начал хвастаться перед всеми старшей дочерью, у которой девятка по итальянскому и даже по латыни девятка. Мать на кухне, стоя ко мне спиной и продолжая чистить овощи над раковиной, неожиданно сказала:

– Можешь в воскресенье надеть мой серебряный браслет, только смотри не потеряй."

"Во дворе мой успех никого не интересовал. Там имели значение только любовь и парни. Когда я сообщила Кармеле Пелузо, что сдала экзамены лучше всех в школе, она, не дослушав, принялась взахлеб рассказывать, как смотрел на нее Альфонсо, когда проходил мимо. Джильола Спаньюоло очень расстроилась, потому что завалила латынь и математику и теперь пыталась реабилитироваться, в подробностях расписывая, как за ней ходит Джино и как она его не подпускает, потому что влюблена в Марчелло Солару, и Марчелло, возможно, тоже ее любит. Лила тоже не выказала особой радости. Когда я, предмет за предметом, назвала свои оценки, она спросила с издевкой:

– А десяток тебе не поставили?

Я сникла. Десятки у нас были только за поведение; по серьезным дисциплинам преподаватели не ставили их никому. Но одной этой фразы было достаточно, чтобы стало очевидным то, о чем я старалась не думать: если бы Лила пошла учиться в школу, в мой класс, если бы ей это позволили, у нее были бы одни десятки. Я всегда это знала, как и она, а теперь она еще раз мне это напомнила.

Я пошла домой. Мне было обидно быть первой и в то же время сознавать, что на самом деле я не первая. Вдобавок родители принялись обсуждать между собой, куда определить меня теперь, когда я получила среднее образование. Мать хотела попросить продавщицу канцтоваров взять меня к себе помощницей: ей казалось, что им как раз нужна такая умница, как я, чтобы продавать ручки, карандаши, тетради и учебники. Отец мечтал в будущем выхлопотать для меня через своих знакомых в муниципалитете какую-нибудь престижную должность. Мне было так грустно, что не передать словами; тоска нарастала, нарастала, нарастала и выросла настолько, что я перестала выходить из дома даже по воскресеньям.

Мое самодовольство исчезло без следа, как и хорошее настроение. Я смотрелась в зеркало, но видела в нем совсем не то, что мне хотелось бы видеть. Белокурые волосы потемнели и стали каштановыми. Крупный нос казался приплюснутым. Тело продолжало расти вширь, но не в высоту. Даже кожа испортилась: на лбу, подбородке и шее то и дело возникали архипелаги красных припухлостей, постепенно приобретавших фиолетовый оттенок и наконец превращавшихся в жирные желтоватые точки. Я по своей воле начала помогать матери: готовила, наводила в доме чистоту, убирала разбросанные братьями вещи, возилась с младшей сестрой Элизой.