Моя гениальная подруга

Пеппе и Джанни, мои братья, по очереди приходили утешать меня: то приносили фруктов, то просили поиграть с ними. Но я все равно чувствовала себя одинокой неудачницей и никак не могла успокоиться. А вечером ко мне подошла мать: я услышала ее шаги за спиной. Своим обычным резким тоном она сказала на диалекте:

– Репетитору мы платить не станем, но ты можешь попробовать выучить латынь сама и пересдать экзамен.

Я смотрела на нее недоверчиво. Она ничуть не изменилась: те же тусклые волосы, тот же косящий глаз, крупный нос, тяжелое тело.

– Никто не говорит, что у тебя не получится, – добавила она.

Больше она ничего не сказала, по крайней мере, я только это и запомнила. На следующий день я засела за учебники, дав себе слово не ходить ни во двор, ни в сквер.

Но однажды утром я услышала, что меня зовут с улицы. Это была Лила, бросившая эту привычку сразу, как мы закончили начальную школу."

"– Лену́! – кричала она.

Я высунулась в окно.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что?

– Спускайся.

Я нехотя потащилась вниз: мне было стыдно признаваться, что я не сдала экзамен. Мы немного побродили по освещенному солнцем двору. Я без особого интереса расспрашивала, что у кого новенького, в том числе спросила, как у Кармелы дела с Альфонсо.

– Какие дела?

– Она же его любит.

Лила прищурилась. Обычно когда она смотрела так – серьезно, без улыбки, как будто, если от глаза останется только щелочка, она лучше сконцентрируется на том, что ее интересует, – то напоминала хищную птицу – я видела таких в кино в приходском кинотеатре. Но в тот раз мне показалось, что она приглядывается к чему-то, что ее злит и вместе с тем пугает.

– Она тебе ничего не говорила об отце? – спросила Лила.

– Говорила, что он не виноват.

– А кто же тогда убийца?

– Полумужчина, полуженщина, существо, которое прячется в канализации с мышами и выходит через люки.

– Так и есть, – неожиданно расстроившись, сказала Лила и прибавила, что Кармела, как и весь двор, принимает за чистую монету все, что она говорит. – Не хочу больше с ней разговаривать. Ни с кем не хочу разговаривать, – проворчала она сердито, и я поняла, что в ее словах нет ни капли высокомерия, ни капли бахвальства. Я недоумевала: сама я на ее месте гордилась бы собой, своим влиянием, а она, наоборот, испытывала недовольство, смешанное с боязнью ответственности.

– Разве это плохо – разговаривать с другими? – пробормотала я.

– Хорошо. Но только когда есть с кем.

Я почувствовала прилив радости, но не подала вида. Что она имела в виду, произнося эти прекрасные слова? Может, то, что она хочет общаться только со мной, потому что я не принимаю за чистую монету все, что она говорит, а спорю с ней? Или то, что мне одной небезразличны мысли, приходящие ей в голову?

Да.