Моя до конца (СИ)

— Не одному тебе было тяжело! — парирует мой мужчина, — Я был ребенком, потерял мать. Я вообще не понимал, что происходит, а ты приставлял ко мне гувернанток, чужих женщин, которым было на меня плевать! Я даже не понимал, почему мама не идет ко мне! — он так и не сел обратно.

Грубо отодвинув кресло, отходит к окну и утыкается взглядом куда-то далеко. Кулаки в карманах сжаты, ярость искажает его лицо, тревожа воспоминаниями. А я не могу пошевелиться. Знаю, что должна уйти, но не думаю, что Макар оценит этот жест. Уверена, что ему нужно мое присутствие, так же, как этот разговор не предназначен для моих ушей.

Слишком личный, слишком болезненный…

— Я был хреновым отцом. — Не своим голосом сознается Вадим Павлович. Говорит эту фразу, как данность — краски уверенности стерты и он будто постарел на много-много лет, — но это не значит, что я не люблю тебя. Просто я так и не смог справиться с Машиной смертью…

Эти слова становятся теми самыми переломными для меня. Слова ли или та невыносимая тоска, столько лет окутывающая сердце стального на вид мужчины? Он переживает это вновь и вновь, так и не найдя в себе силы оправиться от утраты. И этот портрет… Огромный, во всю стену… Почему-то я уверена, что он с ним говорит. С ней говорит.

Слезы, которые я старалась сдерживать до, теперь удержать не смогла. Я наскоро смахиваю неуместную сырость с левой щеки, стараясь не привлекать к себе внимание. Сейчас я хотела бы испариться.

— Поэтому ты водил сюда своих баб?! — всем корпусом поворачивается к отцу Макар и не только оглушает своим криком. Он бьет, словно наотмашь.

Ветров — старший преодолевает расстояние между собой и сыном в считанные секунды и встряхивает того за грудки.

— Не смей, — хрипит. Слова даются ему тяжело, даже разобрать трудно, что именно он говорит, — не смей омрачать ее память этой грязью! Даже тебе не позволю, щенок! Никогда! Слышишь, никогда здесь никого не было!

Макар меняется в лице. Неверие, не принятие, потерянность, а затем, внимательно вглядевшись в глаза напротив, наверняка силясь найти хоть йоту лжи, на его лице отражается стыд.

— Это правда? — повторяет надломлено.

Вот сейчас.

Сейчас…

Вадим Павлович, придя в себя, отпускает одежду сына, наскоро разгладив грубой рукой."

"— Правда. Откуда ты только взял подобную глупость? — Макар на его слова недобро усмехается. И я по взгляду, которым тот откидывает стоящего перед собой отца понимаю: сейчас будет буря… Или ураган. Тот самый, который символизирует натуру моего мужчины.

— Давай хоть сейчас правду, отец, — его губы недобро кривятся на последнем слове, — я сам видел когда-то. Девку, убегающую отсюда в слезах. Как раз перед тем, как я потребовал съехать из этого дворца, который ты упрямо именуешь домом.

Ветров-старший хмурится, вспоминая.