Моя чужая женщина

Господи, пусть с ним все будет хорошо, жизнь свою никчемную, никому не нужную, отдам за то, чтоб это сердечко билось вечно.

– Безотказно работает. Прекрати плакать, все хорошо, анализы будут через час, иди к себе, сейчас принесут еду, и ешь, пожалуйста, Арин, ешь, ты прозрачная почти, хоть ради него ешь.

Доктор кивает на монитор, я, размазывая по щекам слезы, шмыгая носом, несколько раз киваю, всхлипываю и действительно совсем не узнаю сама себя.

В палате пахнет едой: омлет, каша, горячий чай, хлеб с маслом, булочка, сок, фрукты. Устраиваюсь на подоконнике, смотрю в окно. Там на ярком солнце блестит снег, ослепляет так, что хочется зажмуриться. Мой солнечный зайчик, только так, мой маленький солнечный зайчик и смысл жизни. Кладу ладонь на еще плоский живот, стараюсь не расплакаться снова, но стоит только закрыть глаза, как вижу лица родителей. Да, я рыжая в папу, мама русая, а вот глаза у меня ее.

Щелчок открывающегося замка, веду плечами, по спине холодок, в руке застывает ложка с кашей.

Нет, Гектор сказал, Костя не придет, но я как параноик реагирую на все, чувствуя угрозу.

– Извините, нужно сделать укол.

– Что за укол?

– Витамины.

Девушка в светло-розовой медицинской форме и маске на лице проходит вперед, в руках кювета и шприц, меня передергивает от болезненных воспоминаний детства, когда в детдоме постоянно что-то кололи.

– Я не стану ничего ставить.

– Но…

– Я сказала, нет!

Девушка не стала настаивать, у меня наверняка бешеный вид, что лучше не связываться. Доела кашу, в ванной комнате – здесь она как в лучших отелях – умылась, смотрю на свое отражение приглаживая волосы, надо было собрать их, но резинки нет. У Тихона всегда были такие – цветные для денег, устало улыбаюсь, а руки трясутся.

Нет, с ним ничего не случится. Он сильный, он воин.

Но не пойму, почему так давит в груди и слишком обострено чувство тревоги?

Прижимаю к груди ладонь, спускаюсь ниже, накрывая живот. Не знаю, что будет дальше, но Костя так просто не отстанет, не отпустит меня. Гоню от себя мысли о брате, сколько уже можно просить за него, он сам решил загубить свою жизнь, пошел по одному, им выбранному, неправильному пути.

Иду снова в палату, сажусь на кровать, запустив руки в волосы, раскачиваюсь из стороны в сторону, успокаиваю себя, но мысли, одна страшнее другой, разъедают сознание.

Нинка позвонит, я знаю. Все расскажет, как я и просила, если Тихон спросит. А он спросит, я уверена. И тогда, если он захочет приехать, в его жизни будет на одного врага больше. Надо узнать, что Никифорова связывает с моими родителями, Гектор знает, но молчит, партизан чертов. А еще я не знаю, что он задумал, и это пугает.