Мой ангел злой, моя любовь…

Надин тогда отказалась уезжать из столицы, рассчитав с повитухой, что успеет освободиться от бремени аккурат к началу сезона.

Анна не могла не отметить контраст между прежним безразличием в его голосе и легким оттенком нежности, мелькнувшим при упоминании имени племянницы. А потом не могла не нахмуриться, когда Андрей продолжил свой рассказ:

— То свидание наедине и стало началом конца шаткого мира в нашей семье. Словно точкой было у линии, разделившей нас, расставившей всех по разные стороны… разделившей нашу семью…

Глава 49"

"Андрей тогда приехал в дом после долгого отсутствия в Петербурге. На летний период и часть осенней поры их полк снова выводили из города на смотры, возвратив только, когда земля полей превратилась в жидкую грязь от проливных дождей. Он поехал тогда не в квартиры, которые делил с Римским-Корсаковым, а в дом, который его семья снимала вот уже несколько лет проживания в столице. Захотелось комфорта, горячей и изысканной еды, которую подавали к столу брата, захотелось побыть хотя бы несколько часов с родными, особенно с сестрой, которая приехала из Агапилово в сентябре.

Он проходил к своим покоям по анфиладе комнат, когда его окликнул тихий голос Надин, стоявшей у окна и ожидающей, пока он минует салон по пути в жилые половины. И он остановился, пораженный очарованием ее облика, освещенного по контуру стана скупым дневным светом, льющимся из окна. Она была простоволоса, в легком домашнем платье из тонкой ткани с широкими рукавами. И Надин показалась ему тогда такой хрупкой, такой беззащитной, что сердце сжалось от беспокойства за нее. Дрогнуло скорее от жалости к ней, чем от любви, которая уже не горела, но теплилась где-то в самом темном уголке его души.

— Ах, как я рада видеть вас, Andre! — произнесла она чуть дрогнувшим голосом, а потом опустилась безвольно в кресло возле окна, поникнув головой. И он стоял в дверях салона и смотрел на эту поникшую голову, на ее пряди, которые он так любил трогать, на ее ладони с тонкими жилками вен. Буквально кожей чувствуя ее отчаянье, ее одиночество…

Он знал, что брак с братом не заладился с первых же месяцев после венчания. Но на людях супруги всегда были безукоризненно вежливы и предупредительны друг к другу — благо мест, где они могли быть совместным визитом, было по пальцам перечесть. Борис оказался равнодушен не только к жене, но и к дочери, которая редко спускалась из своих комнат в мезонине столичного дома.