Мой ангел злой, моя любовь…

Что ей делать сейчас? Лозинский так явно проследил взглядом по каждому мужчине в светлом мундире, которые были в лавке вместе с ней, что она поняла, кого он может искать. Пять офицеров в белых мундирах, различающихся только отделкой, но только трое из них русоволосы. И двое из тех — ротмистры. Вряд ли он выделил из них именно Андрея, это просто невозможно. Так что же ей делать? Как скрыть то, что она так желала бы ныне утаить?

— Господа, я предлагаю вам вспомнить о тех, кто остался в России. О дамах, господа, которым будет по душе ваш подарок, привезенный из самого Парижа. Ваши сестры и матери. Неужто не пожелаете порадовать их? — ей надо было, чтобы они так и были все вместе, чтобы невозможно было выделить Оленина среди прочих офицеров.

Ей явно благоволило Небо снова. Разумеется, у каждого нашлась та, которой следовало бы привезти что-нибудь — сестра, мать, жена. И она прошлась с ними по лавкам, подбирая каждой подарок — шали, шляпки, украшения, эспри и прочие дамские мелочи. Даже в Андрее проснулся интерес к предлагаемым товарам, и он сам подбирал презенты для матери, сестры и маленькой племянницы. Правда, он все равно косился на нее как-то странно, всякий раз, когда она оглядывалась на окна лавок или вдруг стала брать под руку разных мужчин, когда переходили из лавки в лавку, а его оставила на это время вовсе одного."

"И потом не мог не задуматься, когда Мари наотрез отказалась обедать в ресторации и умоляла их поехать на квартиру всем вместе, говоря, что в ресторации вряд ли смогут подать обед в соответствии с постом, который держали русские в те дни.

— Прохор Андрея Павловича просто волшебник. Он сумел нанять изумительную кухарку, — без умолку говорила она, ослепительно улыбаясь мужчинам. — Клодин творит поистине чудеса, а не блюда. Поедемте к нам, господа!

— И верно, поедемте, господа, — сказал ротмистр кавалергардов. — В Пале-Рояль мы можем вернуться и с сумерками…

Мари настолько была увлечена розыском среди лиц, окружающих их небольшую группу, Лозинского, что пропустила этот намек на ночную жизнь Парижа, не услышала его, даже головы в сторону Андрея не повернула. И снова показалось странным ему.

По пути встретили коляску, в которой ехали знакомцы из гвардейской пехоты. Позвали и их, и такой вот шумной компанией приехали на Северный бульвар. Отдав все необходимые распоряжения кухарке и Прохору, Мари ушла к себе, извинившись перед мужчинами, которых оставляла на время одних в гостиной. Но не платье менять, а успокоиться. Потому что ее буквально била дрожь от какого-то странного волнения и страха, которые до сих пор не отпустили ее с той самой минуты, как узнала поляка через стекло лавки.

Она надеялась, что у того будет довольно ума держаться подальше от Андрея.