Мой ангел злой, моя любовь…

Обо всем жалею ныне, веришь? О том, что Борисом увлеклась, как после увлеклась… ах, впрочем, не будем даже имени его упоминать! Я верила ему, а он сломал мою жизнь… Я так верила ему! И эти толки, что разошлись между офицерами, — она достала из перчатки платок и промокнула сухие глаза. — Вся моя жизнь… вот так… не надо было с Борисом под венец… Я так виновата перед тобой, Андрей! Так виновата… Надобно было в то же день, когда мы… когда мы были… надобно было сказать Борису, что я не могу стать его женой, вернуть кольцо. Но мысли тогда путались… Петербург… собственный дом… Я была так молода и так глупа!

Надин вдруг подошла к нему ближе, коснулась рукава его сюртука, призывая его заглянуть в ее глаза, убедиться, что она ничуть не лукавит ныне, а говорит от самого сердца. Впервые за последние годы она была так близка к Андрею без посторонних, и не воспользоваться этой возможностью она не могла.

— Я так жалела после. Каждый Божий день, — прошептала Надин, отводя глаза в сторону, на пруд, не желая смотреть на него, когда будет говорить то, что желала сказать ему. — Он был ласков только до свадьбы, оставил меня, когда… когда я носила Таточку. Мне порой даже казалось, что он женился на мне только для того, чтобы отнять у тебя. Мы были чужими. Незнакомцами жили в одном доме и делили постель. Оттого и случилась та связь… Я любви хотела, понимаешь? Любви! Той, что была у меня. Той, что я потеряла. Ощутить ту нежность, то тепло… Как раньше. И как в тот день, когда ты вернулся осенью, в год Тильзита [405].

Андрей прикрыл глаза на миг, не желая вспоминать тот день, после которого едва не возненавидел себя за ту слабость, что была у него в душе в те дни. Ныне он ясно понимал, что излечился полностью от той болезни сердечной, мучившей его несколько лет, отголоски которой порой заставляли держаться на расстоянии от Надин. Ныне он понимал, что нужды в том и нет. Прошлое осталось в прошлом, в тех днях, когда он бежал, сломя голову через луг, через высокие травы, чтобы встретить ее около леса, на поляне с тонкими белыми березками, от запаха листвы которых кругом шла голова. Или это было от их поцелуев? Наивные и такие юные…

— Я должна была признаться еще в тот день, — меж тем говорила Надин. — Когда эта злобная преданная собачонка твоей матери, эта горничная, принесла кушак в столовую. Я должна была возразить, когда ты заговорил… а я испугалась, промолчала. Позволила тебе принять всю вину на себя, спасти меня. Ах, Андрей! Они так возненавидели тебя после этого…! И Алевтина Афанасьевна… твоя мать! Как она могла говорить то! Как может ныне…

— Я прошу тебя, — прервал ее Андрей, не желая продолжать этот разговор. — Ненадобно о том. Тем паче, что…, - и он замолчал.